Кортни. 1-13 (СИ)

— Она идет прямо на нас! — крикнул Аболи. — Подожди, пока не сможешь выстрелить наверняка, Гандвейн!
Хэл смотрел вниз, держа наготове горящий фитиль, и сквозь прозрачную воду видел удивительную картину. Гиппопотам бежал по дну медленным, словно во сне, галопом, поднимая при каждом шаге тучи ила. Но самка была на глубине в сажень, выстрел ее не достанет.
— Она хочет оказаться под нами! — крикнул он Аболи.
— Приготовьтесь, — сказал Аболи. — Так они топят лодки моего народа.
Едва он успел это сказать, как под ногами послышался громовой треск, и баркас с людьми высоко поднялся в воздух.
Всех сбросило со скамей, а Хэл вывалился бы за борт, если бы не уцепился за банку. Баркас вернулся на воду, и Хэл опять схватился за фальконет.
Удар животного пробил бы корпус меньшего судна и определенно расколол бы надвое туземное каноэ, но баркас был сооружен более прочным, с расчетом на волны Северного моря.
Совсем рядом из воды показалась огромная серая голова; раскрылась пасть — розовая пещера, окаймленная желтыми клыками длиной в предплечье человека. С ревом, ошеломившим людей своей свирепостью, гиппопотам попытался проломить бревна борта.
Хэл повернул фальконет так, что он едва не касался выступающей из воды головы. И выстрелил. Дым и пламя вынесло прямо в разинутую пасть, и челюсти захлопнулись. Зверь исчез в водовороте и несколько секунд спустя показался на поверхности на полпути к отмели, где стоял испуганный и удивленный детеныш.
Огромное круглое тело содрогалось в конвульсиях, потом опрокинулось на спину и ушло на дно, оставляя в воде длинный красный след.
Гребцы с новой силой заработали веслами, и лодка обогнула новый поворот; баркас Большого Дэниела шел следом. Баркас Хэла сильно протекал, приходилось постоянно вычерпывать воду, но они умудрялись держаться на плаву, надеясь на возможность вытащить баркас на сушу, перевернуть и починить. Баркасы продолжали движение.
Тучи водяной птицы поднимались из густых зарослей папируса или сидели на ветвях деревьев в мангровых рощах. Моряки узнавали цапель, уток, гусей, но были и десятки других, которых они никогда раньше не видели. Несколько раз им попадалась незнакомая антилопа с косматой коричневой шкурой и спиральными рогами со светлыми кончиками, которая как будто жила в глубине болот. В сумерках они спугнули одну такую, стоявшую на границе зарослей папируса. Удачным выстрелом из мушкета Хэл свалил ее. Все поразились, увидев, что копыта у животного необыкновенно длинные. Такие ноги в воде действуют как рыбьи плавники, подумал Хэл, и позволяют держаться на поверхности ила в тростниках. У антилопы оказалось нежное мягкое мясо, и все ели с аппетитом, изголодавшись по свежей пище.
Ночи, которые они проводили на голой палубе, были тревожны, людей окутывали тучи жалящих насекомых, и на рассвете у всех были распухшие лица.
На третий день папирусы начали уступать место открытым заливным равнинам. Теперь до людей добирался ветерок, отгоняя насекомых и наполняя парус. Продвижение пошло быстрее, и вскоре баркасы добрались до места, где все рукава реки слились в один поток почти в три кабельтовых шириной.
По обоим берегам тянулись заливные луга, поросшие сочной высокой травой; здесь паслись огромные стада быков. Животных невозможно было сосчитать, они образовали гигантский движущийся ковер; даже когда Хэл забрался на мачту, он не смог увидеть его края. Быки стояли так близко друг к другу, что на больших участках даже не видна была трава. Это были озера дегтя и бегущие реки плоти.
Края огромного стада доходили до самой реки; животные смотрели на людей, высоко поднимая головы, увенчанные тяжелыми рогами. Хэл подвел баркас ближе и выстрелил из фальконета в самую гущу. Одним выстрелом он свалил двух молодых коров. Этой ночью они впервые разбили лагерь на берегу и ели жаренное на углях мясо.
Много дней плыли они по могучему зеленому потоку, и заливные равнины на обоих берегах мало-помалу уступили место лесам и полянам. Река сузилась, стала глубже, течение сильнее, и продвижение шло все медленнее. На восьмой вечер после отплытия от корабля они разбили на берегу лагерь в роще высоких диких смоковниц.
 
И почти сразу наткнулись на следы пребывания людей. Это было полуразрушенное заграждение, построенное из тяжелых бревен. За деревянными стенами располагались загоны. Как показалось Хэлу, они предназначались для скота или диких зверей.
— Работорговцы! — с горечью сказал Аболи. — Здесь они заковывали людей моего племени, как животных. В одном из таких бомасов, может, в этом самом, от горя умерла моя мать.
Ограждение было давно покинуто, но Хэл не сумел заставить себя разбить лагерь в столь горестном месте. Они прошли вверх по течению еще с милю и нашли небольшой остров, удобный для ночевки. На следующее утро они поднялись по реке вдоль леса и травянистых равнин, но следов человека больше не видели.
— Работорговцы все здесь прочесали своей сетью, — печально сказал Аболи. — Поэтому и бросили свою факторию и уплыли. Кажется, не осталось ни одного мужчины, ни одной женщины, переживших их набеги. Надо отказаться от поисков, Гандвейн, и повернуть назад.
— Нет, Аболи. Мы пойдем дальше.
— Все вокруг полно воспоминаниями об отчаянии и смерти, — умолял Аболи. — Эти леса населяют только призраки людей моего племени.
— Я решу, когда поворачивать назад, и это время еще не пришло, — ответил Хэл, очарованный этой незнакомой новой землей и изобилием диких животных в ней. Он почувствовал страстное желание двигаться дальше, пройти по великой реке до ее истока.
На следующий день Хэл увидел с носа баркаса цепь невысоких холмов чуть севернее реки. Он приказал вытащить баркасы на берег и оставил моряков под командой Большого Дэниела чинить корпус, поврежденный нападением гиппопотама. Они с Аболи отправились к холмам, чтобы лучше рассмотреть местность, и ушли гораздо дальше, чем им казалось, потому что в чистом воздухе и под ярким солнцем Африки расстояния обманчивы. Полдень уже давно миновал, когда они поднялись на вершину и увидели безграничные просторы, где лесистые холмы повторялись один за другим, гряда за грядой, словно бесконечные отражения в голубом зеркале.
Они сидели молча, потрясенные протяженностью этой дикой земли. Наконец Хэл неохотно встал.
— Ты прав, Аболи. Здесь нет людей. Надо возвращаться на корабль.
Но в глубине души он испытывал странное нежелание покидать эти невероятные места. Романтика и тайны этих обширных просторов влекли его больше чем когда-либо.
«У тебя будет много сильных сыновей, — предсказала ему Сакина, — и их потомки будут процветать в этих землях Африки, сделают их своими».
Он еще не чувствовал любви к этой земле. Она казалась ему чуждой и варварской, слишком далекой от того, к чему он привык в более мягком климате севера, но он почуял в своей крови ее волшебство. Тишина сумерек опустилась на холмы — мгновение, когда все живое задерживает дыхание перед незаметным наступлением ночи. Хэл в последний раз обвел взглядом горизонт, где, как гигантский хамелеон, холмы изменили цвет.
У него на глазах они стали сапфировыми, лазурными и синими, как спина зимородка. Неожиданно он замер.
Схватил за руку Аболи и показал.
— Смотри! — негромко сказал он.
У подножия следующей гряды холмов из леса в вечернее небо поднимался столб дыма.
— Люди! — прошептал Аболи. — Ты был прав, когда не хотел поворачивать назад, Гандвейн.
Они в темноте спустились с холма и, как тени, пошли по лесу. Хэл вел их по звездам, сосредоточив взгляд на большом сверкающем Южном Кресте, висевшем над холмом, у подножия которого они видели дым. Они двигались все с большей осторожностью, и после полуночи Аболи остановился так неожиданно, что Хэл едва не наткнулся на него в темноте.
— Слушай! — сказал Аболи.
Несколько минут они стояли молча.
Потом Хэл сказал:
— Я ничего не слышу.
— Подожди! — настаивал Аболи, и тут Хэл услышал. Обыкновенный привычный звук — только он не слышал его с самого мыса Доброй Надежды. Где-то мычала корова.