Кортни. 1-13 (СИ)
Они подошли к длинной, в сорок футов, траншее, где уже снова работали лопатами люди Камбре. Среди них были три черных моряка, которых он купил на аукционе на Доброй Надежде.
— Джири! — взревел Канюк. — Матеси! Киматти!
Рабы вздрогнули, бросили лопаты и в страхе перед хозяином выбрались из канавы.
— Только посмотрите на этих животных, сэр. Я заплатил по пятьсот флоринов за каждого. Худшей сделки у меня не бывало. Перед вашими глазами живое доказательство того, что негр способен хорошо делать только три вещи: лгать, воровать и увиливать. — Канюк гулко расхохотался. — Разве не так, Джири?
— Да, ларди, — с улыбкой согласился Джири. — Истинная божья правда.
Канюк перестал смеяться так же внезапно, как начал.
— Что ты знаешь о Боге, язычник? — взревел он и мощным ударом кулака сбросил Джири в яму. — Вы, трое, за работу! — Все схватили лопаты и ринулись копать, выбрасывая через край канавы кучи земли. Камбре подбоченясь стоял над ними. — Слушайте меня, сыновья полуночи. Вы сказали, что сокровище, которое я ищу, закопано здесь. Найдите его или не поплывете со мной, когда я отчалю отсюда. Я похороню вас в этой самой яме, которую вы копаете своими грязными лапами. Вы меня слышали?
— Хорошо слышали, ларди, — хором ответили все трое.
Канюк по-товарищески взял Шредера под руку и увел.
— Приходится признать печальный факт, что они никогда не знали, где закопано сокровище Фрэнки. Все эти месяцы они надо мной смеялись. Но мне и моим канальям надоело играть в кротов. Позвольте предложить вам гостеприимство в моей скромной хижине и порцию виски, и вы мне расскажете все, что знаете, о маленькой войне, которую сейчас ведут Великий Могол и Пресвитер. Думаю, мы с вами найдем занятие получше и повыгодней, чем здесь, в Слоновьей лагуне.
При свете костра Хэл смотрел, как люди из его отряда с огромным аппетитом поедали копченое мясо. Охота в последние дни была плохая, и все устали. Его моряки никогда не были рабами. Работа на стенах замка Доброй Надежды не сломила и не смирила их. Скорее она ожесточила их, а долгое путешествие еще и закалило. Это сильные, но усталые воины, и он не может требовать от них большего. Альтуда ему нравится, он ему доверяет, но ведь Альтуда с детства раб, а некоторые из его людей никогда не были бойцами. А вот Саба его разочаровал. Он не оправдывал ожиданий Хэла. Он стал мрачен и постоянно перечил. Пренебрегал своими обязанностями и спорил, если Хэл отдавал ему приказ. Его любимым возгласом стало: «Я больше не раб! Ни один человек не имеет права командовать мной!»
Саба не чета морякам Канюка, подумал Хэл, но улыбнулся, увидев, что к нему подходит Сакина.
— Не делай из Сабы врага, — прошептала она.
— Я и не хочу, — ответил он, — но каждый из нас обязан делать свою часть работы. — Он нежно взглянул на нее. — Ты стоишь десяти таких мужчин, как Саба, но сегодня я видел, как ты спотыкаешься, когда думаешь, что я не смотрю на тебя, и в глазах твоих боль. Ты больна, милая? Я слишком подгоняю нас?
— Ты слишком добр, Гандвейн, — улыбнулась она. — Я пойду с тобой до самых адских врат и не пожалуюсь.
— Я знаю, и это меня тревожит. Если ты не пожалуешься, как я узнаю, что с тобой?
— Со мной все в порядке, — заверила она.
— Поклянись, — настаивал он, — что ты не скрываешь от меня болезнь.
— Клянусь тебе этим поцелуем. — Она прижалась губами. — Все хорошо, как и хочет Господь. И я докажу тебе это.
Она взяла его за руку и отвела в темный угол ограды, где была устроена их постель.
Их тела слились так же совершенно, как и раньше, но в том, как Сакина любила его, была какая-то мягкость и вялость, и хотя в самый разгар страсти это восхитило его, позже он почувствовал удивление и тревогу. Он не сомневался — что-то изменилось, но не мог понять, что именно.
На следующий день во время долгого перехода он внимательно наблюдал за Сакиной, и ему показалось, что на крутых подъемах ее походка стала не такой пружинистой, как раньше. Потом, когда жара усилилась, Сакина покинула свое место в колонне и постепенно все больше отставала. На самых трудных участках слоновьей тропы Зваанти попыталась помочь ей, но Сакина сказала ей что-то резкое и оттолкнула ее руку. Хэл едва заметно и постепенно стал снижать скорость движения, чтобы Сакине было полегче, и дал сигнал к дневному отдыху раньше обычного.
В эту ночь Сакина спала рядом с ним мертвым сном, но сам Хэл лежал без сна. Теперь он окончательно уверился, что она заболела и пытается скрыть от него свою слабость. Дыхание ее во сне было таким легким, что ему приходилось прикладывать ухо к ее груди, чтобы убедиться, что она дышит. Он прижал Сакину к себе, и ему показалось, что у нее жар. Однажды, перед самым рассветом, она застонала так жалобно, что он почувствовал, как его сердце разрывается от любви и жалости к ней. Наконец он тоже уснул без сновидений. А когда проснулся и потянулся к ней, ее рядом не было.
Он приподнялся на локте и осмотрел огражденное место. Костер погас, превратившись в груду углей, но полная луна, хотя и стоявшая низко на западе, давала достаточно света, чтобы он понял — Сакины здесь нет. Он разглядел темную фигуру Аболи. Утренняя звезда была почти не видна в лунном свете, но горела над самой головой Аболи, несшего свою вахту. Аболи не спал: Хэл слышал, как он негромко кашлянул и плотнее закутался в наброшенное на плечи одеяло.
Хэл откинул одеяло, встал и подошел к Аболи.
— Где Сакина? — шепотом спросил он.
— Ушла, совсем недавно.
— Куда?
— Вниз по ручью.
— Ты не остановил ее?
— Она шла по личному делу. — Аболи повернулся и с любопытством взглянул на него. — Почему я должен был ее останавливать?
— Прости, — шепотом ответил Хэл. — Я тебя не виню. Она меня беспокоит. Она нездорова. Ты разве не заметил?
Аболи немного подумал.
— Возможно, — кивнул он. — Женщины — дети луны, а через несколько ночей полнолуние, так что, может, у нее такие дни.
— Я иду за ней.
Хэл встал и по неровной тропе отправился к омуту, где они купались накануне вечером. Он уже собирался окликнуть Сакину, но услышал звук, который встревожил его и заставил замолчать. Он остановился и тревожно прислушался. Звук послышался снова, полный боли и отчаяния. Хэл двинулся вперед и увидел Сакину, стоявшую на коленях у воды. Она отбросила одеяло, и лунный свет блестел на ее голой коже, придавая ей сходство с полированной слоновой костью. Сакина согнулась в приступе боли и тошноты. Он с тревогой смотрел: ее вырвало на песок.
Хэл подбежал к ней и опустился рядом на колени. Она отчаянно взглянула на него.
— Ты не должен видеть это, — хрипло прошептала она, отвернулась, и ее снова вырвало. Он обнял ее за обнаженные плечи. Она дрожала, и кожа ее была холодной.
— Ты больна, — сказал он. — Любимая, почему ты не отвечаешь мне прямо? Что ты пытаешься от меня скрыть?
Она тыльной стороной ладони вытерла рот.
— Зачем ты пошел за мной? — сказала она. — Я не хотела, чтобы ты знал.
— Если ты больна, я должен знать. Ты должна доверять мне.
— Я не хотела быть тебе обузой. Не хотела, чтобы ты всех задерживал из-за меня.
Он прижал ее к себе.
— Ты никогда не будешь обузой. Ты дыхание моих легких и кровь в моих жилах. Скажи мне, что у тебя болит, дорогая.
Она вздохнула и вздрогнула.
— О, Хэл, прости. Я не хотела, чтобы это произошло сейчас. Я принимала все известные мне средства, чтобы предотвратить это.
— Но что именно? — Он был смущен и обескуражен. — Пожалуйста, скажи.
— Я ношу в чреве твоего ребенка.
Пораженный, он смотрел на нее, не в силах ни шевельнуться, ни заговорить.
— Почему ты молчишь? Почему так смотришь на меня? Пожалуйста, не сердись.
Он вдруг крепко прижал ее к груди.
— Не гнев остановил мою речь. Радость. Радость нашей любви, радость за сына, которого ты мне обещала.
В этот день Хэл изменил походный порядок; отныне Сакина шла рядом с ним во главе колонны. И хотя она со смехом протестовала, он отобрал у нее корзину и добавил к своему грузу. Без поклажи ей было легче идти, и она без труда держалась рядом с ним. Тем не менее в трудных местах он брал ее за руку, и она не возражала, зная, какое удовольствие доставляет ему возможность защищать и оберегать ее.