Тверской Баскак (СИ)

Подумав, ловлю себя на том, что отлично понимаю разницу между узбекским двадцать первого века и тем языком, на котором говорит этот мужик в чалме. Эта мысль меня доконала и заставила окончательно поверить в достоверность происходящего.
«Теперь надо сложить все в одну кучу и что-то решать. От меня ждут ответа и от того, что я сейчас скажу будет зависеть моя дальнейшая судьба. — Мысли хаотически кружатся в голове в поисках правильных слов. — Они считают меня священником. Почему? Идиот! У тебя же крест с ладонь болтается на груди и халат черный как сутана, на кого еще ты можешь быть похож в мире, где летом носят шубу на голое тело⁈ Ладно! И что это мне дает? Ничего! А почему они думают, что я католик? Господи, да потому что крест с распятием! Сеня, как был ты придурком в школе, так им и остался! Верующим вдруг стал, за православие горой, а сам даже крест правильный выбрать не смог».
Чувствую, ситуация накаляется, ладонь крепыша уже легла на рукоять сабли.
«Надо что-то решать! Может и хорошо, что они меня за священника принимают. Как я помню, монголы священников и церковь не трогали, даже налогом не облагали. Тогда, кто же я, и что тут делаю? Что вообще католику делать здесь? Стоп! Был какой-то представитель папы римского при дворе хана, Плано Карпини, кажется. Значит, теоретически я тоже могу быть посланцем папского двора. Посланцем куда? Какой же сейчас год?»
Понимаю, что тянуть с ответом больше нельзя и бросаюсь как в омут головой.
— Я, Иоанн Манчини, нунций папы римского, — тут запинаюсь, потому что легко справившись со своим именем, вдруг осознаю — надо добавить имя папы, а я понятия не имею, кто там в Риме сейчас занимает святой престол. К счастью для меня, имя папы «клоуна» не заинтересовало, а вот то, что я отвечаю на чистом хорезмийском диалекте впечатление произвело.
В глазах всадника в чалме засветился неподдельный интерес.
— Ты говоришь, как житель Бухары. Откуда знаешь язык?
«Играть с листа, так играть».
Решившись, я полностью отдаюсь импровизации.
— Несущему слово божие многое приходится знать и многое уметь. — Все верно, довольно успокаиваюсь. Надо говорить много, многозначительно и непонятно, это всегда производит впечатление. Пока думаю, чтобы еще добавить, замечаю серебряную цепь на груди монгола и болтающуюся на ней бронзовую табличку. Тут же мелькает мысль:
«Пайзца! У монголов это, как у большевиков мандат! Скорее всего, этот крепыш следует по приказу великого хана».
Не успеваю обдумать свое умозаключение, как вдруг неожиданно для самого себя склоняю голову в сторону степного батыра и выдаю на чистом монгольском.
— Представителю великого хана мое глубочайшее почтение.
Теперь удивление написано на лице не только хорезмийца.
— Зачем ты здесь? — Узкие щели прищуренных глаз впились мне в лицо. — Идешь в Киев?
«Хорошо, когда тебе дают подсказку, — радостно вспыхивает у меня в голове, — если еще скажут зачем, то вообще будет замечательно».
Выдерживаю максимально возможную паузу, но видимо «помогать» мне больше никто не собирается, и я соглашаюсь.
— Да, иду к князю киевскому.
Тут же получаю, как говорят американцы, fucking question.
— Зачем?
Надеваю на лицо маску смирения и почтительности.
— Дела веры и воля святого престола направляют стопы мои.
Как ни странно, мой идиотский ответ всех устроил. Хорезмиец, оценив меня еще одним пронизывающим взглядом, вдруг нагнулся к уху монгола и что-то зашептал. Выражение лица у сына степей ничуть не изменилось, но едва заметный кивок я все же заметил.
«Интересно, что это значит для меня?»
Невысокая коренастая лошадка сделала несколько шагов, и зеленый халат всадника заслонил мне небо. Голова в белой чалме нагнулась в мою сторону.
— Даже божьему человеку путешествовать в одиночку небезопасно, мир вокруг полон зла.
Молча жду продолжения, а у самого в голове свербит: «Интересно, это угроза или скрытое предложение?»
Прищурившись, хорезмиец помолчал, словно оценивая эффект сказанного и не дождавшись от меня какой-либо реакции, продолжил:
 
— Посол великого хана готов оказать гостеприимство и защиту служителю веры на его пути в Киев.
«Так, занятно. — Держу на лице равнодушную маску. — А что потребуют взамен? Благодарить, по-моему, рановато».
Всадник выпрямился в седле и нахмурил брови.
— Так что ты молчишь, нунций? Благодари нойона Турслан Хаши за милость.
Почтительно склоняю голову.
— Безмерно благодарен нойону за его доброту, но как говорят у нас в Риме, ни одно доброе дело не должно остаться неоплаченным. — Успев мысленно похвалить себя за ловко введенное упоминание про Рим, поднимаю взгляд. — Чем я смогу отплатить послу Великого хана?
Хорезмиец вновь переглянулся с монголом и, получив еще один одобрительный кивок, снова навис надо мной.
— Твои познания чужих наречий достойны удивления, а говоришь ли ты так же хорошо на языке руссов?
Мне хочется пожать плечами и сказать «наверное, кто ж его знает», но произношу вслух как можно уверенней.
— Да, язык руссов мне знаком.
Вместе с удовлетворением на лице хорезмийца появляется заговорщицкая ухмылка.
— Я, Фарс аль Хорезми, помощник и переводчик могучего нойона Турслан Хаши. Я понимаю руссов, но… — Он немного замялся и беспокойно дернул головой в сторону монгола. — Как бы это сказать, недостаточно хорошо что ли, а впереди у нас непростые переговоры с князем Ярославом. Турслану Хаши хотелось бы знать все мелочи. Все те обрывки фраз, недосказанности, коими киевляне будут обмениваться между собой. Моих знаний для этого недостаточно, а твоих? Скажи мне, ты способен понимать беглую речь, недомолвки и прочий двойной смысл, которым так богат говор уррусов?
«Ага, в шпионы меня вербуете! — Делаю глубокомысленный вид, мысленно перебирая варианты. — Почему-то мне кажется, что эти ребята отказов не принимают. Что они сделают, если я скажу им сейчас — идите вы в задницу, я за своими шпионить не буду. Скорее всего, саданут саблей по башке и поедут себе дальше, как ни в чем ни бывало. И никакая защита колдовская не поможет. С другой стороны, чего мне отказываться. В одиночку я тут сдохну от голода, или волки сожрут, а так хоть до Киева довезут. Судя по виду, переводчик этот в русском ни фига не шарит и контролировать меня толком не сможет, как переведу, так и будет. Опять же, если что, всегда смогу своих прикрыть, если те ляпнут чего-нибудь не то».
Смотря прямо в глаза хорезмийцу, изображаю такую же понимающую ухмылку и отвечаю так же витиевато:
— Я, Иоанн Манчини, готов помочь великому послу в ответ на его доброту.
Клоун в зеленых штанах, довольно кивнув, повернулся к своему шефу.
— Он согласен.
Он говорил на тангутском, явно в надежде, что я не пойму, и я не стал его разочаровывать. Лицо монгола, хранившее спокойную невозмутимость, ничуть не изменилось, он лишь молча подал знак своим воинам и едва заметным движением колен тронул своего коня.
Хорезмиец, как, впрочем, и весь караван, тут же последовал за ним. Груженные лошади и верблюды проплывали мимо меня, и я как завороженный смотрел на проходящих мимо животных, на притороченные тюки и мешки, на лица всадников, только сейчас по-настоящему осознавая, что все это не игра, не постановка, а чудовищная реальность в которой мне придется выживать.
  
Глава 2
 
Не дав по-настоящему впасть в уныние, прямо передо мной остановился молодой монгол, держа в поводу оседланную лошадь. Узкоглазое лицо с едва пробивающимися усиками расползлось в подобии улыбки.
— Тебе. Бери. — Кожаная уздечка полетела мне в руки, а всадник, ткнув пятками в бока лошади, рванул за своими, оставив меня разбираться с конякой один на один.
Опасливо покосившись на равнодушно жующую морду, успокаиваю себя тем, что лошадка вроде бы смирная. В памяти сразу всплыли строки из каких-то описаний, что степные лошади отличались злобным характером, никогда не подпускали к себе чужаков, а в бою лягались и кусали коней противника. Слава богу, эта кобыла оказалась исключением, она не переставала спокойно жевать все то время, пока я пытался забраться ей на спину. С третьей попытки мне все же это удалось, и я в сердцах обругал недавнего монгола: