"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Встретившись с Тамаевым, Шведов поглядел на часы:
— Времени у меня семь минут. Успеете?
— Успею, успею, я и за пять минут успею, — боцман заторопился, быстро взмок: он ощущал силу этого человека, от Шведова будто бы токи электрические, как от корабельной динамомашины, шли. Тамаева даже малость стало потряхивать.
Глаза у Шведова были жёсткие, они видели не только человека, его внешний рисунок, черты — они видели, что у человека внутри имеется, какого цвета кровь и здоровое ли сердце, не порваны ли где усталые жилы. И Тамаев, впервые за всё время пребывания в Питере, сжался: вот так джентльмен!
— Итак, что случилось?
— Подозреваю я одного, — боцман замялся, ухватил пальцами подбородок, стиснул его.
— Кого?
— Матрос один у меня в группе есть. Сорока его фамилия.
— А в чём конкретно подозреваете? Доказательства имеются?
— Если бы были доказательства, я б его под шумок на первой же операции хлопнул. А так доказательств нет. Подозрения есть.
— Что за подозрения? — Шведов спрашивал отрывисто, слова произносил чётко, будто подавал команды, — он весь был сложен из команд, из желания двигаться, действовать, и огромный грубый боцман вновь поёжился, подумал невольно о том, что упаси господь оказаться когда-нибудь у этого джентльмена на револьверной мушке.
— Сегодня, например, в город отпрашивался. А кто у него, спрашивается, в этом городе может быть? Ну что общего может быть у него с Таганцевым?
— Это я проверю. Есть факты!
— Жмётся, укромничает, ведёт себя по-разному — либо в тень лезет, либо, наоборот, открыто начинает нагличать…
— Это не факты, а голые эмоции. На голых эмоциях обвинения не строятся. Факты, факты! — жёстким нетерпеливым голосом потребовал Шведов, и боцман, стрельнув взглядом в сторону — опасался смотреть в железные глаза Шведова, — втянул голову в плечи, бушлат горбом поднялся над ним. Усы у него обиженно дрогнули: это что же, выходит, Шведов не верит ему, издевается, слова какие-то чудные, непонятные произносит: «эмоции»? Что за каша такая, что за горох — эмоции? Если горох, то обязательно мочёный и с сольцой.
— Если бы были у меня эти самые, — Тамаев покрутил пальцами в воздухе, — я бы не пришёл к вам, я бы его вначале прихлопнул, а потом бы пришёл с соображениями, а то нет этих самых… ну, как вы говорите? Но эта вот хреновина, — он похлопал себя по груди, там, где было сердце, — всё чувствует, любое изменение регистрирует. Манометр, как у механизма на лодке, когда она под воду ныряет. Не наш он человек — Сорока! Проверять его надо. А если прикажете убрать — уберу.
— Хорошо, — холодно произнёс Шведов, — я займусь вашим подопечным, — поморщился, сухое, с пергаментной желтоватой кожей лицо его сделалось старым и ещё более жёстким. — Но чутьё — это ещё не всё. Главное — напраслину не возводить. У нас пока не хватает людей, каждый на счету, каждый дорог. Но если окажется предатель, то, — Шведов указательным пальцем провёл черту в воздухе, — не медлить!
— Всё ясно, — просипел боцман и поправил пальцами усы: своё дело он сделал. Главное — предупредить, а там пусть разные головастые дядьки типа Шведова решают. Если они не решат, то пусть за дело возьмётся он сам и тихо, без разных докладов, без этих самых… — он пошевелил пальцами, — без мудрёностей всяких решит вопрос. Никто ему не помешает. — Благодарю за то, что снизошли и приняли, — сказал Тамаев и поклонился.
Шведов молча пожал ему руку.
Возвращался боцман на квартиру медленным расслабленным шагом. Приятно было пройтись каменным бережком канала, подышать влажным, пропитанным духом трав и деревьев воздухом. Воздух тут был, как в деревне — да, действительно, как в деревне, иначе откуда взяться такому щемяще-трогательному аромату скошенной травы, нежно-приторному духу цветущей липы — и совсем не верилось, что рядом, слева, сзади, спереди, вокруг находится огромный шумный город, шумит голодный люд, гикают извозчики, тарахтят автомобили и маршируют красноармейцы, — звуки сделались глухими, далёкими, а запах травы и деревьев усилился. Лицо боцмана распустилось, ослабло, он шёл вдоль канала, вяло пошевеливал пальцами, словно бы покручивал какую-то наборную комбинацию к судовому сейфу, и ни о чём не думал.
 
Ему было хорошо: красота, лепота, тишь и благодать, во рту сладко, будто съел медовый пряник, всё радует глаз… Какие ещё шурупы-винтики нужны человеку для полного счастья? Наверное, уже никаких — есть весь набор. Надо было спешить.
Впрочем, на квартиру Ромейко он всегда успеет… есть у него ещё одно дело, надо повидаться с Саней Брином, старым-престарым дружком — по давней, ещё времён Великой войны поре. Они тогда вместе служили в минной дивизии капитана первого ранга Колчака. Два дня назад Тамаев встретил Брина совершенно случайно и едва рот не разинул от неожиданности — вот те, бабушка, и серенький козлик, обмазанный вишнёвым вареньем!
Обнялись, расцеловались, съели по вобле, которой была плотно набита деревянная кобура Саниного маузера.
— А сам маузер где? — спросил боцман.
— Сдал, когда списывался с флота.
Тамаев крякнул невольно, подумал, что такие боевые люди, как Саня Брин, очень нужны в его группе, их просто не хватает, — ни с Сорокой, ни с этим самым, откинувшим копыта… с Красковым Саню Брина не сравнить.
Брина он нашёл в большой деревянной будке, принадлежавшей сторожу судов-маломерок, запрудивших устье одного из каналов, в пятидесяти метрах от Невы, куда вливался канал.
Сторож — старый безногий шкипер (бывший, естественно) с одного из маломерных судов — его посудина, кстати, тоже скреблась бортами о толпу таких же ржавых, помятых железных коробок, находилась под рукой, — взял Брина к себе в помощники и выделил ему топчан в своей деревянной конуре. Здесь Брин пока и обитал.
— Пойдём, побродим немного, — сказал ему боцман, — обсудим кой-чего…
Брин охотно поднялся с топчана.
— Подышать свежим воздухом никогда не вредно, — сказал он, — том числе и для здоровья.
Боцман решил продолжить обработку старого дружка и обязательно втянуть его в свою группу. Тамаев разумел так: человек, состоящий в крепкой организации, — это человек, а вне организации он — обычная мошка, которую ничего не стоит придавить пальцем большой руки: тюх — и мошки нету.
— И не надоело тебе, Саня, жить в этой дощатой конуре? — боцман на ходу ткнул пальцем себе за спину, туда, где осталась приветливая сторожка, приютившая Брина. — В нормальную квартиру переехать не хочешь?
— Хочу. Но как это сделать?
— Я тебе в прошлый раз объяснял… вступай в мою группу, будем вместе бороться с краснюками, с властью этой недорезанной и переезжай ко мне на квартиру. Не пожалеешь, Санёк!
В прошлый раз, обуреваемый желанием помочь Брину, боцман рассказал ему о «Петроградской боевой организации», о матросских группах, беспрепятственно проходящих через окно в Россию, о планах своих и, как показалось боцману, Брин заколебался… Тамаев попробовал дожать его до конца, но не дожал — что-то в Брине заколодило, он упёрся, словно бык рогами в плетень, замахал руками протестующее:
— Погоди, Тамаич, не дави так сильно. Дай очухаться и обдумать всё.
— Ладно, — уступил Тамаев, — давай отложим разговор до следующего раза.
Брин озадаченно почесал пальцем затылок.
— Устал я воевать, Тамаич, — наконец, произнёс он, — не хочется больше.
— То, что будет — это уже не война, — сказал Тамаев. — Большая война осталась позади.
Не знал боцман, что после прошлой встречи его разлюбезный друг Саня Брин размышлял недолго, а отправился прямиком на Гороховую улицу в «чрезвычайку» к своему давнишнему знакомому Виктору Крестову (знакомы они были с четырнадцатого года), где подробно рассказал о встрече с боцманом и намёках, совсем непрозрачных, которые тот делал. Крестов всё занёс на бумагу, потом, подумав, написал наверху печатными буквами «Протокол», внизу поставил лихую размашистую загогулину — свою роспись.