"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

В обязанности вахтенного входит постоянно поправлять фанерки, ставить их в рабочее положение. И всё равно крысы пробираются на пароходы. Заложена у них в крови любовь к морю, страсть плавать, ни качки они не боятся, ни бога Нептуна с его трёхзубым копьём — впрочем, копьё не для длиннохвостых, для других существ, — ни течей в дне, ни боцмана, который куда страшней нептуновых трёхрожковых вил; всё это — ноль без палочки для полуметровых, уважающих себя серых особей.
— Избавиться от крыс на пароходе можно только одним путём, — Сорока сделал грустные глаза, сдвинул брови, он словно бы из солнечного яркого дня переместился в вечер, в рассыпающийся печальный сумрак, когда все предметы теряют свои контуры, объёмы, делаются расплывчатыми, похожими друг на друга, — увы, одним путём: потопить пароход, — Сорока молитвенно сложил руки, приподнял их на католический манер, вознёс глаза вверх, в следующий миг пробежался ладонями по груди, — либо завести крысака! Знаете, революционная гражданка Маша, что такое крысак, а? Крысак — очень серьёзная фигура в мире этих вот самых… — Сорока, бросая взгляд вбок, вывернул глаза, как штурвал парохода, щёлкнул пальцами. — Крысака надо вырастить и воспитать, как любимого ученика. Делается это следующим образом. Отлавливается десять корабельных усачей — желательно мужского пола, сажаются в одну клетку. Не в такую хилую, какие попадаются в магазинах для канареек, — Сорока сузил глаза до презрительных кривоватых щелочек, тщательно поморгал ими, словно хотел выдавить слезу, — эту клетку они схряпают без запивки, а чтоб прутья были во! — Сорока сжал пальцы в кулаки и вздёрнул обе руки. Бицепсы у него были могучими, под кожей бугрились жилы, Маша поняла, если гость ахнет бугая кулаком в лоб, у бугая запросто копыта с ног отшнуруются, либо он вообще свои голенастые конечности в сторону откинет — силён был Сорока. — Иначе перегрызут! Сажают, значит, десять крысиных мужиков в одну клетку, запирают и не дают им жрать. День мужики сидят, терпят, два, на третий начинают поедать друг друга — вначале одного схарчат, потом второго — и так далее, по цепочке. Наконец, остаётся один — самый здоровый, самый сильный. Зубы у него такие, что дно у парохода прогрызёт, глаза светятся, как прожектора — страшный, словом, дядя. Вот тогда крысака и выпускают на пароходе на волю. А он ничем, кроме крыс, уже не способен питаться. Какого усача ни встретит — обязательно слопает. Ваша крыска для него — ну как жаркое из нежнейших сортов черешни. Варенье. Слаще сахара.
— Ну, такие истории не для чая, — сказала Маша, — после них никакой кусок в горло не полезет.
— Ясно, не для чая, — согласился Сорока, — я и не для чая рассказывал. Я просто так, для вашего общего развития, чтобы знали, что есть на свете такие верные люди, как матросы, — Сороке вдруг представилось, что идёт он с Машей по главной улице Кронштадта, которая до революции была запретной, а сейчас по ней гуляют без ограничения — сколько хотят матросы, столько и гуляют, — и Маша цокает каблучками рядом, красивая, тонкая, с благородными манерами, ну барыней, только барыня новая, революционная, из простого люда, — а навстречу братаны топают… При виде сэра Гея тормозят разом и раскрывают рты: вот так гражданин Сорока, вот так парень не промах! И где только рождаются такие девушки, как спутница их верного кореша?
И к Сороке за справочкой: оставь, гражданин, адресочек, как только металлом закончим брякать, так обязательно на родину этой милахи всем составом мотанём. А Сорока для друзей рад стараться, он что хочешь для них сделает. Жизнь отдаст!
— Вы у моего хозяина служите? — обрадованным, оттого что у Сороки посветлело лицо, голосом спросила Маша.
— Нет, — коротко ответил Сорока.
Лицо его оставалось светлым недолго, горечь сморщила губы, лоб перерезала вертикальная складка. Маша отметила, что эта складка старит матроса.
А Сорока думал сейчас о Кронштадте, ему очень хотелось попасть туда вместе с Машей. Он сказал, что кронштадтский, а это значит, он там живёт, а он там давно уже не живёт. И никому не ведомо, станет ли когда жить — возможно, ему с разными Тамаевыми, со Шведовыми да с хозяином этой милой девушки придётся снова бежать в Финляндию — ведь за деятельность их красные спасибо не скажут. «Спасибо» будет весить девять граммов, хорошо отлитых по отработанной форме и одетых в красную нарядную рубашонку — в медь.
 
А хороша была жизнь когда-то в Кронштадте, где все с братвою делилось пополам; и сухари, и колотый «постный» сахар, поскольку другого не давали — священники боялись, что плавсостав оскоромится, и глушённая рыба, пойманная ведёрком за бортом, и продувающий насквозь ветер, и бой склянок, и тревожное пламя костров, когда замерзали во время ночных дежурств, и общая соль кисета, и ледовая крупка, сваливающаяся за шивороты с небес — это была жизнь. Даже в Финляндии на зимовье кораблей и то была жизнь — а сейчас? Большая, пахнущая пылью квартира, внезапные уходы, приходы, всё время надо таиться, слушать каждый звук — жизнь, как у крысы, которую Сорока только что ухлопал…
— Прости меня, Маша, — Сорока покашлял в кулак, собираясь с мыслями, неожиданно покраснел, его обдало изнутри жаром, на лбу выступил пот. Поймал её вопросительный взгляд и решился: — Можно мне повидать вас ещё раз?
— Отчего же нет? Адрес вам известен.
— Ну знаете… я как-то так… опасаюсь встретить вашего… как вы говорите, хозяина.
— Днём его никогда не бывает. Приходите днём. Я вас угощу чаем и пирогом из сухарей.
— Днём мне сложно, — немного поразмыслив, сказал Сорока. — Днём у меня… работа. Но… — лицо его напряглось, сделалось твёрдым, решительным, подбородок бойцовски выдвинулся вперёд, — я постараюсь. Я обязательно приду, — снял с колена бескозырку. Маша только сейчас заметила, что бескозырка находится у него на колене, выругала себя: не предложила повесить на крюк в прихожей!
— А вы знаете, Маша, чем занимается ваш… хозяин?
— Торфом.
— Если бы, если бы, — пробормотал Сорока и поднялся. — Спасибо вам!
…Таганцев не поленился, постукивая тростью по тротуару, прошёлся до ресторана «Росси» посмотреть, что там ныне есть, может быть, открылась какая-нибудь китайская забегаловка (кухню Поднебесной Таганцев тоже ценил): «Шелест бамбука при тихом порыве ветра», «Полёт журавля над розовой водой утренней реки» или что-нибудь в этом духе, а заодно и вспомнить прошлые посещения, которые всегда были приятны, да и вообще вспомнить своё недавнее прошлое…
Он уже достиг того возраста, когда человеку становится совершенно безразлично, что о нём думают, что говорят, — такие пустяки беспокоят лишь в прыщавой молодости, это жиглявые студентики краснеют только при одном предположении, что их заподозрят в чём-нибудь легкомысленном, либо в топорной работе, достойной палача, там, где можно было обойтись ножичком для чистки ногтей, — потом бледнеют, синеют и начинают страдать от нехватки кислорода… Таганцев этот период уже прошёл. Правда, за нынешним периодом, впереди, находится другой, скажем так, мудрости, а если сказать жёстче, в лоб — старости.
Впрочем, когда человек стар, то о нём в большинстве случаев вообще не думают… Увы, это так.
А вообще, жизнь — это болезнь, и болезнь неизлечимая, от неё всегда умирают. Ещё раз увы!
Так неторопливо, постукивая перед собой палкой, словно бы пробуя землю на прочность, Таганцев добрался до Исаакиевской площади, постоял несколько минут молча, окидывая восхищённым взором великое творение Монферана, потом двинулся к ресторану «Росси»… Пардон, к бывшему ресторану «Росси».
Бывший ресторан не пустовал. В Питере помещения вообще не пустуют, в нём разместилась не китайская забегаловка с названием, вызывающим умиление, а важное советское учреждение. Даже вывеска новая была уже прибита к стенке — неровно написанная маслом на куске железа.
Нахлобучив на нос очки, Владимир Николаевич неторопливо подошёл к двери и прочитал вывеску «Дирекция 1-го дома Петроградского совета», покачал головой озадаченно: