"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— А этого за что? — прогудел Тамаев, обращаясь к профессору и, кажется, не к месту, поскольку Таганцев не стал объяснять, за что приговорён к пуле бывший дворянин. Вместо объяснения Таганцев произнёс:
— Только за то, что он Красин!
Не объяснять же в конце концов этим клещастым, что Красин собирается везти большую сумму денег бастующим английским рабочим: дрань драни куш суёт, дрань голая такую же голую дрань выручает — ну и где такое видано?
— Все вы получите оружие, — сказал напоследок Шведов, — револьверы. Гранаты. Могу выдать и маузеры, но они неудобны в ношении.
— Зато надёжны в бою, — вставил Сорока.
— Револьвер всё равно лучше, — заметил Тамаев, — его спрятать можно даже в кальсоны, извините великодушно! И в стрельбе удобен.
— Жалованье у вас, как и обещано, будет приличное, — вступил в разговор Таганцев, вытащил из маленького часового кармашка серебряный «мозер», щёлкнул крышкой, — по миллиону в месяц!
Сорока прикинул в голове: много это или мало? Если брать старые царские деньги — много, на четыреста тысяч можно было купить завод, но деньги обесценились и, может, ещё больше упали, пока они тут слушают важного господина, но судя по рынку, на котором они успели сегодня побывать, миллион рублей — это всё-таки немного.
Деньги Таганцев имел: и от разбитого «Национального центра» кое-что перепало, и от англичан — от Поля Дюка и финского резидента Петра Соколова, и от бывшего штабс-капитана Германа, кроме того, имелись и частные пожертвования: один только Давид Лурье, владелец кожевенного завода, отсчитал несколько миллионов рублей на то, чтобы Таганцев попытался связаться с Кронштадтом во время мятежа, но эта попытка успеха не имела, а деньги остались. Шестнадцать миллионов пришло из-за границы. Деньги были.
Матросы молчали. Шведов ещё несколько минут говорил. Речь его сделалась сухой, сжатой — будто бы он не говорил, а что-то читал по бумажке. Приказ какой-нибудь, не допускающий вольностей…
Вопросов не было. Сорока глянул на Краскова. Бесстрастное лицо Краскова почти ничего не выражало, только в глазах появилась некая обречённость, выжатость, будто он, как человек, занимающийся бегом, промахнул километров двадцать и вымотался донельзя: с лица даже живые краски стёрлись.
Внутри боевой группы была создана специальная группа террористов во главе с самим боцманом. Боцман попросил, чтобы Сердюк, Красков и Дейниченко вошли в эту группу, не захотел разлучаться с ними — всё-таки на одной жеребке плавали, вместе морскую соль жевали, рыбу из Балтики тягали, когда попадался лакс — местный лосось, угощали им господ офицеров, выстроившись в рядок, держась за леер, дружно блевали за борт — их как-то накормили гнилой говядиной, и из строя вышел весь корабль, такое тоже было, — и все вместе, вместе, вместе. Значит, и тут не будут разлучаться, двинутся дальше вместе.
— A Сорока? — спросил у боцмана Сердюк. — Не вижу в списке Сороку, он ведь тоже наш.
Боцман нехотя «зачислил» в террористы и матроса Сороку.
— Слухай, Сэр Дюк, а кто такие террористы? — недоумённо наморщив лоб, спросил Сорока у своего приятеля.
— А хрен их знает, — Сердюк неопределённо пожал плечами. — Я так разумею: террористы — это конники с бомбами.
— Да ты чего, кореш? — удивился Сорока несказанно. — Моряк и на лошадь? Такого никогда не бывало и быть не может.
— Тогда не знаю.
— Ладно, — Сорока махнул рукой, — поживём — увидим. Вдруг действительно будет создана конная флотилия…
С керосином в Петрограде происходили большие перебои, с бензином было и того сложнее: не только автомобили было нечем заправлять, но и даже самолёты.
Самолёты стояли под Питером на нескольких аэродромах, остывшие, неподвижные, с поржавевшими тягами. Горючего не было. И тем паче не оказалось горючего для «террористов» боцмана Тамаева. А без горючего и поджёг не устроишь, и урон советской власти не нанесёшь. Керосин нужен был как воздух. Боцман поскрёб твёрдыми ногтями, которыми запросто выковыривал расшатавшиеся заклёпки из корабельной палубы, затылок, пошевелил по-тараканьи усами, пытаясь что-то сообразить. Спросил хрипло:
 
— А авто чем большевики заправляют? Ведь по Петрограду много авто бегает… Чего у них в моторы залито? Не вода же!
— Вода тоже залита. Для охлаждения двигателя, — знающе заметил Сорока.
Тамаев тяжело посмотрел на него.
— Сейчас как по затылку врежу, — пообещал он, — так половина зубов и высыпется. Умник!
Сошлись на том, что надо бы узнать у сведущих людей, чем петроградские «шофферы» кормят своих железных коней. Узнали. Кормёжкой для машин служила обычная самогонка, разбавленная газолином.
Тамаев воодушевился:
— Самогонка? К этому делу мы со всей душой, — боцман наложил одну ладонь на другую, поездил по ней, будто раскатал что-то, понюхал, лицо его, как резиновое, растянулось в блаженной улыбке. — Это по нашей части. Главное — из чего бы хорошую квашню соорудить. Достать бы бураков, — мечтательно произнёс он. — Первач из бураков никаким газолином не надо разводить — горит, як порох.
Но весной двадцать первого года достать бураков в Петрограде было невозможно, как, наверное, и во всей России — народ уже забыл, что в природе существует такой продукт, как свёкла, который в ту пору часто называли бураками… Проще было достать картошку. Из картошки можно было получить тоже очень приличный самогон. И из зерна. Но достать зерно было трудно, поэтому остановились на том, что квашню надо затереть из картошки.
Тамаев пошарил по ближайшим чердакам и принёс на квартиру, в которой их разместили, старое эмалированное корыто со следами сколов, шмякнув его об пол на кухне.
— Вот это то самое, что нам надо, — произнёс он довольно, — много литров можно сварить… К обеду, — боцман подмигнул и звучно щёлкнул себя пальцем по кадыку. — Чем крепче первачок, тем лучше настроение.
За змеевиком боцман отправился на рынок. Рынков в ту пору в Питере было не то, что сейчас — на каждом углу, у каждого подъезда галдел разный люд, от цыган до норвежцев и бездомных лопарей, на золото, на драгоценные камешки, на вещи можно было выменять что угодно, свежую баранью тушу, не то что змеевик с мешком плесневелой картошки.
Деньги в ходу тоже были, не только те, что ценились всегда и ценятся сейчас — золотые царские червонцы [173]. Бумажная валюта с нововведённым гербом и обозначением «Р.С.Ф.С.Р.» особого восторга у граждан не вызывала, а иная злоязыкая торговка вообще могла швырнуть деньги в лицо и прошипеть:
— Пойди в нужник и подотри этими бумажками себе задницу!
Поскольку счёт рублям шёл на сотни тысяч и миллионы, то каждый дворник, каждый беспризорник в рваных штанах на одной пуговице могли считать себя миллионерами. Куда ни плюнь, всюду копошились грязные, густо обсыпанные вшами миллионеры, прямо на асфальте они разводили костры из старых журналов, найденных на чердаках, и, тряся голыми чреслами, бесстрашно совали в пламя свои штаны, совершенно не боясь, что те могут покрыться ещё большим количеством дыр, либо вообще превратиться в одну большую прореху.
У Тамаева было чем расплатиться за змеевик. Соколов ещё в Финляндии снабдил его деньгами — настоящими, не фанерными, а теми, которые берут в любом магазине и в любом банке: золотыми пятёрками и золотыми десятками.
У одного из костров, где немытые миллионеры жарили своё расплодившееся в складках одежды богатство, боцман зацепился глазом за невзрачного, с всклокоченной бородёнкой и красными воспалёнными глазами мужичка, с большим бурым носом, украшавшим его испитое лицо не хуже, чем крупная кормовая свёкла украшает иной овощной натюрморт, — внешний вид мужичка не оставлял сомнений насчёт его пристрастий, за свою жизнь он выпил, наверное, столько, сколько не выпила вся группа Тамаева от рождения до сегодняшнего дня.
— Змеевик найдёшь? — спросил боцман у мужичка напрямую.