"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
О том, что он в прошлом был офицером, а сейчас служил в автомобильной роте, чьи машины возили, может быть, самого товарища Ленина, узнали позже, не сейчас.
— Если хочешь, чтобы я называл тебя поганым «вы» и относился, как к достойному врагу, звезду не носи! Не твоя она! Не будь перевёртышем! — Костюрин сорвал с него фуражку и ногтем сковырнул звезду, сунул её в карман бушлата. Фуражку нахлобучил прапорщику на голову. — Широков! — обрадованно воскликнул он, увидев своего заместителя. — Организуй доставкy трупов на заставу! А я в деревню, посмотрю, что там происходит.
— Там то же самое, что и здесь. Также есть трупы.
— Захвати и их. Даю в твоё распоряжение шесть человек.
— И ещё, Иван Петрович… У нас — один раненый.
— Не хватало нам этой беды, — Костюрин посмурнел. — Кого зацепило? Новобранца, небось?
— Нет, новобранца я здесь, с Логвиченко, оставил, другого…
— Считай, повезло ему. Час назад на заставу доктор из отряда прибыл, завтра будет делать медицинский осмотр: бойцов велено держать в здоровом теле… Раненого быстро к нему — аллюром три креста!
— Уже увезли.
— Хорошо. А этого, мухрика, — Костюрин покосился на бывшего прапорщика, сидевшего на земле, — дыхание из того вырывалось с трудом, пленный был слаб, — тоже к доктору. Пусть перевяжет гражданина. Не то мне за него в штабе голову отвернут.
По сосновым макушкам пробежался ветер, внезапный, стремительный, какой может рождать только ночь, но короткий, словно воробьиный полёт, в ночи же:погасший, ветер этот не поленился спуститься в лощину, скрутил в один жгут все запахи, собравшиеся в разных местах и бросил их, будто вонючую кость, в лица людей. Все запахи подмял под себя, растворил дух пороха, свежего пороха, уже использованного, сгоревшего, щиплющего ноздри, заставляющего слезиться глаза. А дух пороха — это дух войны, боли, гнойных ран…
Костюрин ловко вспрыгнул на коня, приподнялся на стременах, словно бы собирался разглядеть деревню, на которую налетела банда, совершавшая прощальный вояж по России, но деревня была далеко, да и из лощины надо было выбраться, и Костюрин хлестнул плёткой коня, зная, что вряд ли в этом логе можно разбить лоб о дерево, пустил Лося галопом — только копыта, взрыхлявшие сыпучий песок, застучали дробно…
А замбой занялся делом, которое очень не любил, — сбором трупов, выуживанием из пиджаков документов, описанием того, что произошло, — это важно было сделать по горячим следам, иначе потом всё забудется, да налаживанием волокуш — связанных вместе длинных гибких стеблей молодой ёлки; когда их связывают вместе, получаются довольно плотные волокуши, на них можно увезти что угодно…
Глава пятая
Все трупы были обысканы. У убитых изъяли бумаги и вещи, находившиеся в карманах, и привезены на заставу, выложены в рядок на брезент под деревьями, утром их накроет тень, и это было важно, нельзя было, чтобы тела завоняли до приезда комиссии из Петрограда…
Документы разложили по кучкам — бумаги, пропуска (среди бумаг имелась даже записная книжка с адресами), носовые платки (на них тоже могла оказаться какая-нибудь важная цидуля), мятые кредитки, два блокнота… В одной из кучек оказалось и письмо Шведова.
На следующий день, часа в два, оно уже находилось в Петрограде, в чрезвычайке, на столе у самого Семёнова, весьма грозного товарища, который даже телеграммы Ленину подписывал коротко, увесисто и очень звучно, похоже на титул предводителя какого-нибудь тарабарского племени — «Предпетрогубчека». Семёнов положил письмо перед собой, разгладил его руками и задумчиво покачал головой:
— Мда-а-а…
Три фамилии, указанные в послании, были тут же занесены в кондуит — этих людей можно было арестовывать хоть сейчас, не откладывая дела в долгий ящик: двоих, указанных в тексте, как членов штаба контрреволюционной организации, одного, как подписавшего это письмо и также предложившего себя в состав штаба.
— Мда-a-a.
Но арестовать и сходу поставить к стенке, чтобы человек никогда больше не играл в запрещённые игры, — это очень легко, гораздо труднее, и важнее («архиважно», как говорил Ильич), разведать, кто ещё входит в контрреволюционную организацию, выведать все фамилии до последней и уж потом выкорчевать весь куст. Так, чтобы ни корешка, ни листочка, ни почечки худой не осталось. Такую работу Семёнов любил. И Ильич — тоже…
Семёнов поднял звонкий бронзовый колокольчик, стоявший у него на столе, встряхнул решительным движением. На звон в кабинет вошёл дежурный.
— Позови-ка мне начсо!
— Есть! — по-военному пристукнул каблуками сапог дежурный и пошёл искать начсо — начальника секретного отдела.
Тот вскоре явился — лохматый, невыспавшийся, со слезящимися красными глазами.
— Возьми-ка этих людей на карандаш, — Семёнов перебросил через стол бумагу, — проверь и доложи мне. Лично!
Начсо взял бумагу со стола, простуженно шмыгнул носом и, вяло шаркая ногами, двинулся к двери. Бумагу он начал читать на ходу, у самой двери остановился, осуждающе тряхнул лохматой головой и только потом исчез. Семёнов проводил его недобрым взглядом, усмехнулся. Несмотря на свою чудаковатую внешность, начсо был толковым работником, и Семёнов это знал.
Другое дело — Семёнов уже не верил в этом мире никому, он даже не стал бы верить своей родной матери, если бы та поднялась из могилы. Этому его научила революция. Впрочем, если бы его спросили, верит ли он товарищу Ленину, Семёнов тоже не ответил бы однозначно… И да и нет. На сухом жёстком лице Семёнова, совершенно неподвижном, неожиданно шевельнулись усы, словно бы он почувствовал что-то…
Через сутки начсо явился к Семёнову с докладом, пошмыгал носом и приподнял одну бровь, словно бы просил слова.
— Давай, — великодушно разрешил Семёнов, — валяй!
— Все три фамилии, приведённые в письме — реальные, — сказал начсо, — все трое живы и здоровы.
Семёнов не удержался, хмыкнул:
— До поры до времени.
— Таганцев сейчас находится в Петрограде. Профессор университета, у студентов пользуется популярностью. В контрреволюционной деятельности был замечен и ранее. В связи с «Национальным центром». Герман. Фигура очень опасная, злобная. Сторонник террора. По нашим сведениям, находится за пределами России — предположительно, в Финляндии. Шведов. Ни в чём не уступает Герману, такой же отпетый тип, контрреволюционер до мозга костей.
— Где сейчас пребывает этот… отпетый?
— По одним данным, в Гельсингфорсе, по другим — в Петрограде. Если прикажете найти, найдём и арестуем.
— Арестовывать не надо, рано. Но узнать, в какой щели он спрятался, было бы неплохо.
— Задание понял, товарищ Семёнов, — начсо вновь простудно шмыгнул носом, выжал пальцами влагу из ноздрей и вытер пальцы о рукав.
Самым трудным делом для Семёнова было сочинение писем — эпистолярный жанр он на дух не переносил и брался за перо только в самых крайних случаях, когда не писать было нельзя. Но письма и телеграммы начальству председатель Петроградской чека всегда сочинял сам, лично — считал это дело очень важной частью своей работы.
Поморщившись мучительно, он положил перед собой лист бумаги, попробовал о ноготь стальное перо «рондо», вставленное в ручку, и вывел в правом верхнем углу: «Заместителю председателя ВЧК товарщу Уншлихту И.С.».
Над письмом он прокорпел часа полтора, хотя суть послания была проста и любой более-менее подготовленный щелкопер сочинил бы его за пять минут. Семёнов просил наградить именным революционным оружием двух пограничников, «организовавших и возглавивших разгром крупной контрреволюционной банды, а также добывших ценные, очень интересующие Петроградскую губчека сведения, — начальника пограничной заставы “Черничный лог” Костюрина Ивана Петровича и его заместителя по боевой части Широкова Петра Петровича…».