"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
Сейчас же стало ясно без всяких оглядок назад: весна пришла и вряд ли уже уйдёт.
С Балтики, с Маркизовой лужи, как в Петрограде издавна привыкли величать Финский залив — слишком уж он мелкий, местами зацветает, будто обычный деревенский пруд, от преющих водорослей распространяется гнилой запах, — потянуло ветром, грязь с улиц смыло, мостовые вымыло дождём.
В Финляндию собралась уйти группа офицеров — в Советской России им нечего было делать, — руководимая товарищем Шведова по фронту капитаном Введенским, бывшим командиром пехотного батальона, и Шведов решил отправить с ним письмо со своими соображениями по поводу «Петроградской боевой организации». Сам он решил ещё на две недели задержаться в городе.
— Помощь в переходе через границу нужна? — спросил он у Введенского.
Тот, с красивым умным лицом и жёсткими, плотно сжатыми губами, отрицательно качнул головой:
— Нет. Дорожка проложена надёжная. Туда-сюда ходили уже несколько раз.
— Смотри, Георгий Георгиевич… У нас тоже есть возможность… И окно безотказное, и проводники имеются хорошие.
— Спасибо, не нужно.
Если днём тепло разлагало город, на глазах высушивало лужи, земля разваливалась, будто парная, выдавливала из себя мокреть и солнце не могло справиться сразу со всем хозяйством, то ночью с севера приносился стылый ветер, и тогда земля просыхала окончательно — ни одной слезинки не было видно.
Настроение у Шведова выдалось подавленное. Он сейчас находился в том самом состоянии, когда всё валится из рук, такое состояние бывает у всякого человека без исключения, хоть раз в жизни, но обязательно бывает. Ничего не клеилось, и Шведов напрягал свою волю, всё, что у него имелось, чтобы не сорваться. Еле-еле держался.
И погода худая была виновата в этом, и голод с холодом, и то, что он увидел в Петрограде. Единственное, пожалуй, что держало его в стоячем положении, так это «Петроградская боевая организация».
Поскольку в Финляндию уходила группа Введенского, то Шведов уселся за письмо основательно, рассчитывая, что оно достигнет не только Гельсингфорса, но и Парижа, возможно даже попадёт в руки к самому генералу Кутепову, который ныне — второе лицо после Врангеля в антибольшевистском движении.
«Организация, созданная в Петрограде — ещё сырая, но перспективная, — сообщал Шведов в письме, — её можно сделать очень разветвлённой, с отделениями, раскиданными по всей России.
Руководит организацией профессор Таганцев — человек несомненно умный, искренне ненавидящий красных и советскую власть, но в делах военных — совершенно неподготовленный, слабый. Поэтому крайне необходимо, чтобы в “Петроградскую боевую организацию” вошли люди, способные поставить её именно на боевые рельсы, создать здесь военный штаб. В штаб нужно включить самого Таганцева — это само собою разумеется, нужно включить также Германа Юлия Петровича, в него готов войти и я. Если, конечно, вы посчитаете это необходимым…»
Послание своё Шведов закончил просьбой помочь «становлению организации, которая может изменить жизнь в современной России».
Вечером он отдал письмо Введенскому.
В жидкой предночной темноте Шведов так научился ходить по Петрограду, что ему не попадался ни один патруль. Патрули он распознавал за несколько кварталов, ни разу не столкнулся с людьми, вооружёнными винтовками и украшенными красными бантами и такими же нарукавными повязками.
Так это было и на этот раз.
— Вы рискуете, Вячеслав Григорьевич, — сказал Введенский, открывая дверь на условный стук.
— Нисколько!
— Вас может сцапать патруль.
— Пока, как видите, не сцапал. И не сцапает дальше.
Введенский поцецекал языком и укоризненно покачал головой:
— Дай Бог, чтобы так оно и было.
Шведов вручил ему конверт:
— Передайте в Гельсингфорсе нашим…
— Всё будет сделано в наилучшем виде, — пообещал Введенский, подкрутил усы и повторил уверенно: — В наилучшем виде.
Возможно, так оно и было бы, если бы соратники не подбили Введенского на «экс» — по пути, перед прыжком за кордон, уговорили напасть на приграничную деревню и показать красным, кто на этой земле подлинный хозяин.
Введенский поначалу сопротивлялся этому плану, а вдруг он помешает беспрепятственному переходу на ту сторону, но потом сдался: в конце концов, солдат он или не солдат?
Но это произошло через несколько дней…
А пока Введенский вывел Шведова из дома через чёрный ход, первым выглянул во двор, а потом, из-за ворот, на улицу — нет ли там чего подозрительного? — весенняя улица была холодна и пустынна, и Введенский разрешающе махнул рукой гостю: можно, мол.
Подняв воротник лёгкого чёрного плаща, приобретённого уже здесь, в Петрограде, Шведов прощально кивнул и растворился в темноте. Введенский ещё несколько минут постоял у ворот, прислушиваясь к звукам, доносящимся из питерских углов, уловил далёкий одинокий выстрел и, равнодушно отмахнувшись от него, скрылся в доме, за дверью чёрного хода.
Глава четвёртая
Застава Костюрина располагалась в сухом сосновом лесу, на песчаной гриве, в сотне метров от пограничной полосы.
Бойцы сами, не привлекая мастеров со стороны, сколотили большой бревенчатый дом, чтобы хоромы держались лучше, не заваливались и не подгнивали; привезли несколько подвод камней и из них соорудили надёжный фундамент. Прежний командир заставы Рогожин, ушедший на повышение, расстарался и достал, как доложил Костюрину оружейник (он же по совместительству завхоз) двенадцать мешков цемента, цемент смешали с мелкой морской галькой, с песком и этой смесью скрепили основание дома.
В доме нашлось место и для оружейного отсека, и для командирского жилья. Чтобы начальство всегда чувствовало себя на службе, и днём и ночью, специально выделили две комнаты, одну для главного человека на заставе, для командира, вторую для его заместителя по боевой части — замбоя… Из удобств — умывальник в коридоре, один на двоих, с полочкой для зубного порошка, прибитой к стене, и мутным, косо обколотым куском зеркала, которое неведомый умелец обрамил несколькими ломтями коры, в зеркало это даже и физиономию особо нельзя было разглядеть, но побриться и приложить дольку колючего столетника к чирью, вздувшему на лбу, можно было, и это вполне устраивало Костюрина.
Ночью Костюрин вместе с бойцами выезжал на конях на границу, проверял наряды — бойцов важно было держать в строгости, не приведи аллах, кто-нибудь из них даст слабину и, находясь в наряде, огласит окрестности храпом, — тогда и бойцу головы не сносить, и Костюрину будет «секир-башка», но подчинённый люд хоть и молодым был и по большей части своей не шибко грамотным, а революционную сознательность проявлял, храпа на границе не было слышно, подозрительных шорохов тоже, винтовки в крестьянских руках держались крепко, и при случае эти молодые люди, в большинстве своём комсомольцы, отпор давали умело.