"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
— А где вы работаете, если не секрет? Или служите?
— Не секрет. В театре.
Костюрин от неожиданности даже остановился.
— Вы артистка?
— Хотелось бы быть. Но мест свободных в театре нет. Заведую постановочной частью, — и, увидев непонимающее лицо Костюрина, пояснила: — Декорации, театральные костюмы, грим — это всё по моей части.
— Понятно. А в артистки никак нельзя?
— Надеюсь, что в будущем так оно и произойдёт. Очень надеюсь…
— А вы и петь умеете?
— Конечно, умею.
— И на гитаре играете?
Через пять минут Костюрин уже знал, что эту девушку, красивую, словно бы вобравшую в себя всю печаль города, зовут Анной, фамилия её Завьялова, и поёт она, наверное, так, что вселенская щемящая грусть охватывает душу, мешает дышать, рождает слёзы и тепло одновременно. Относилась Аня к тому типу женщин, которые никогда не бывают старыми.
Впрочем, Костюрин не мог похвастать тем, что хорошо знает женщин. Скорее, наоборот.
На углу двух улиц они остановились.
— Тихо как, — сказала Аня, — совсем не верится, что ещё пятнадцать минут назад какой-то небритый дядя в вас стрелял…
— А вас хотел ограбить.
— Да-а…
— Это — Петроград!
Петроград. Характеристика короткая, точная и ёмкая.
Жила Анна недалеко от Костюрина, у тётки, дамы строгой, чопорной и умной. Анна побаивалась её.
— Я вообще побаиваюсь умных людей, — сказала она.
— Почему?
— Потому, что они умнее меня. Я — из той породы, что перед всяким умом испытывает робость.
Костюрин улыбнулся: вот неожиданное признание! Очень искренний и очень открытый человек эта Аня Завьялова, неискренний никогда бы в этом не признался.
У Аниного дома, такого же строгого, возведённого в классическом духе, как и дом, где жил начальник заставы, они остановились. Костюрин спросил с сожалением, которое не смог скрыть, впрочем, он и не очень старался скрыть:
— Мы уже пришли?
— Пришли.
Задрав голову, Костюрин пробежался взглядом по небу, на котором не было ни одного светлого пятна, произнёс озабоченно:
— На заставе будет тяжёлая ночь.
Аня сочувственно наклонила голову:
— Вы — пограничник? Нарушают границу часто?
— Бывает, — неопределённо ответил Костюрин.
— Беляки?
— И они тоже, — тут Костюрин неожиданно замялся, переступил с ноги на ногу и нерешительно проговорил: — Аня! — проговорил и умолк. Лицо у него обузилось, словно бы он собирался идти в атаку, на лбу возникли морщины, губы сделались непослушными. — Аня!
Что-то с Костюриным произошло, а что именно, он и сам не знал. Пока не знал… Наверное, такое иногда бывает с людьми.
— Да! — Аня вопросительно глянула на Костюрина.
— Давайте как-нибудь встретимся ещё, — наконец, решился Костюрин, одолел препятствие, возникшее в нём.
— Давайте, — не стала жеманиться Аня, — приходите к нам в театр… Или ещё лучше — у нас в квартире стоит телефон. Запишите номер и позвоните. Мы договоримся.
Костюрин готовно, будто мальчишка, закивал головой, достал из сумки блокнот и карандаш… Сдержать предательской улыбки он не смог — это была, если хотите, победа, его личная победа над самим собой. И как только люди относятся к прекрасным мира сего без внутреннего трепета и робости, Костюрин не знал. Он так не умел…
Глава вторая
Советская власть молодому питерскому учёному Владимиру Таганцеву не нравилась. Не нравились матросы, умеющие лихо цыкать сквозь зубы; не нравились бывшие проститутки, нацепившие на головы красные косынки, нарядившиеся в кожанки и объявившие себя комиссаршами — шлёпнет такая иного столичного интеллигента и не поморщится; не нравился Ленин с его жёсткой картавинкой, — больше нравился Троцкий, желчный, как перец, второй после Ленина человек в России, с пронзительными, будто у ястреба, глазами, очень цепкий; не нравился беспорядок на петроградских улицах — много грязи, много нищих, много ободранных, в лаптях и заплатах крестьян, которые надеются зашибить в городе немного денег и увезти их в деревню, чтобы подпитать своих детей, но не у всех это получается. Крестьяне приезжают сюда и уезжают толпами, грязи после них остаются горы — не свернуть… Много чего не нравилось Таганцеву в новой власти и в новых порядках.
Он решил бороться. Бороться можно, конечно, по-разному. Можно взять пару браунингов и явиться на какую-нибудь современную маёвку, на которой будет выступать Ильич, и пальнуть в него — это один метод; можно хорошо поработать и стать важным большевистским функционером, например, наркомом, — и там уже, находясь наверху, основательно поработать лопатой, попытаться в горных высях закопать советскую власть — это второй способ; сделать то же самое в армейских рядах — третий способ; можно пойти по усложнённому, самому медленному пути — создать свою организацию, вовлечь в неё побольше народа, от домохозяек и библиотекарей до краскомов и заводских инженеров, и раскачать советскую власть — это четвёртый путь… И так далее.
Вот именно четвёртый путь, последний из перечисленного, и казался Таганцеву наиболее перспективным. Разработкой его он и занялся: начал потихоньку сколачивать группу, которую заранее назвал, — группы ещё не было, — довольно лихо, ему даже самому понравилось: «Петроградская боевая организация».
Отец у молодого Таганцева был известен на весь Петроград, если не более — на всю Россию: старший Таганцев был самым крупным в стране специалистом по международному праву, к нему приезжали консультироваться даже из Владивостока. Более того, старший Таганцев когда-то принимал экзамены у самого Ленина.
Молодой Таганцев хотел на всякий случай посоветоваться с отцом, но потом раздумал — вдруг папаня с ним не согласится, вспомнит бледного, с рыжей вялой бородкой студента, спешившего жить и поскорее сдать все экзамены, и заявит, что бредовая идея зажечь мировой революционный пожар и основательно раскочегарить его есть не самая достойная в жизни цель, и тогда сыну будет очень трудно отработать задний ход — ведь против отца выступать тяжело. Повертелся, повертелся молодой Таганцев, терзаемый разными сомнениями, и захлопнул рот на замок, ничего не сказал отцу.
Может быть, и напрасно — потом молодой Таганцев жалел об этом. А пока что было, то было.
Профессия у Таганцева была хорошая, нужная при всяком строе — и при царе, и при анархистах, и при социалистах с кадетами, и при Советах с разными примкнувшими к ним партиями, — геолог, но поскольку геологией пока никто не занимался, не до того было, Таганцев пошёл служить в контору, занятую поисками топлива, в частности, разработками того, как из птичьего помёта делать бензин, из водорослей спички, из коровьих рогов обода для колёс, из дерева сахар, а из болотной воды масло для паровозов.
Вонючая болотная вода и оказалась самой пригодной для воплощения новых сногсшибательных идей, революционных, можно сказать: именно болота были богаты залежами горючего материала сапропеля — так учёные коллеги Таганцева называли обычный торф, более того, они создали целый комитет, который выспренно назвали Сапропелевым. Впрочем, комитет занимался не столько наукой о торфе, сколько самим торфом — где его взять и взять как можно больше. И все исходящие из этого обстоятельства просчитать. Главное из них — как ловчее, быстрее и дешевле доставлять горючий торф в Москву, в Питер, в другие крупные города России.
Именно над этим и приходилось ломать голову Владимиру Николаевичу Таганцеву, это был его участок временного, но верного служения большевикам.
Идея создать мощную подпольную организацию, которая могла бы свернуть голову красной власти, была не нова — до «Петроградской боевой организации» в городе действовал «Национальный центр». Задачи у центра были такие же, что и у «Петроградской боевой организации», и флаг того же цвета, и программа из того же набора слов — всё было то же. Руководили центром люди неглупые, сумели наладить связь с Гельсингфорсом и Парижем, своих ходоков смогли заслать даже в Лондон — попросить там, чтобы центру позолотили ручку и помогли деньгами, материалами, стволами, в конце концов, но какое-то колёсико в налаженной работе сломалось — хлоп и не стало его, а через некоторое время к руководителю центра явились люди с суровыми лицами, в кожаных тужурках: