"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

И это ему удалось. Захлопали двери, зашаркали-застучали подошвы, в барак ввалились другие заключенные.
Нет! Больше нельзя ждать! Нэйлом руководит не праздное любопытство. Он ищет единомышленника, товарища в борьбе.
Что ж! Поведем разговор иначе — поверх голов других обитателей барака!
Когда в блоке улеглись, Нэйл решительно повернулся к своему соседу:
— А теперь историю, Оле! Самую страшную из твоих историй! Я заказываю о Летучем Голландце! Мне говорили, что ты до сих пор еще не рассказывал о нем.
Койка сердито заскрипела и задвигалась под старым лоцманом.
— Сам и расскажи, — проворчал он. — Ты моложе. Память у тебя лучше. Нэйл помедлил.
— Я бы, пожалуй, рассказал, — с расстановкой ответил он, — да боюсь, история Летучего Голландца будет выглядеть в моей передаче слишком современной.
Яснее выразиться нельзя! Олафсон, казалось, заколебался. Но недоверие все-таки перевесило.
Он начал рассказывать не о Летучем Голландце, совсем о другом — о тех английских и французских пиратах, которым в воздаяние их заслуг дали адмиральское звание, а также титулы баронета или маркиза. Это было интересно. Блок, по-обыкновению, притих.
Нэйл мысленно выругался. Лоцман, простодушный хитрец, сумел положить разговор круто на другой галс…
Сигнал отбоя! Барак погрузился в сон.
Спящие походят на покойников, лежащих вповалку. Рты разинуты, глазные впадины кажутся такими же черными, как рты. Лампочка под потолком горит вполнакала.
Заснул и Олафсон.
Один Нэйл не спит. Закинув за голову руки, глядит в низкий фанерный потолок — и не видит его.
Что дало сегодняшнее испытание? Олафсон не сказал ничего и в то же время сказал очень много. Это упорное нежелание касаться опасной темы, эти неуклюжие увертки, — ведь, по сути, они равносильны признанию!
И все-таки Олафсон должен сам сказать: «Да, камерад! Я видел „Летучего Голландца“!» А быть может, сначала Нэйлу сказать об этом?
Нэйл зажмурил глаза. И тотчас сверкнул вдали плес Аракары. Под звездами он отсвечивал, как мокрый асфальт. Снова Нэйл увидел черную стену леса и услышал ритмичные непонятные звуки, — был ли то индейский барабан, топот ли множества пляшущих ног?
Под этот приглушенный мерный гул Нэйл стал засыпать. И вдруг рядом внятно сказали:
— Флаинг Дачмен! [138]
Потом забормотали:
— Нельзя, не хочу, не скажу! Минута или две тишины. Что-то неразборчивое, вроде:
— Никель… Клеймо… Никель… И опять:
— Нет! Не хочу! Не могу!
Это бормотал во сне Олафсон.
Нэйл поспешно растолкал его. Уже начали подниматься неподалеку взлохмаченные головы. Нельзя привлекать внимание блока к тому, что знали только Нэйл и Олафсон.
Старый лоцман приподнялся на локте:
— Я что-нибудь говорил, Джек?
— Нет, — сказал Нэйл, помедлив. — Ты только сильно стонал и скрежетал зубами во сне.
Олафсон недоверчиво проворчал что-то и, укладываясь, натянул одеяло на голову…
  
3. Английский никель
 
На следующий день Олафсон заболел.
Утром заключенных вывели на строительство укреплений — стало известно о приближении Советской Армии.
Нэйл, стоя над вырытым окопом, обернулся и рядом с собой увидел Олафсона.
Тот скрючился у своей тачки, а лицо было у него испуганное, совсем белое.
— Заслони меня от Гуго! — пробормотал он.
Надсмотрщик, Кривой Гуго, тоже имел свою дневную норму. Черная повязка закрывала его левый, выбитый, глаз. Но правым он видел очень хорошо. Целый день, стоя вполоборота, следил за узниками этим своим круглым, сорочьим глазом. И, если кто-нибудь проявлял признаки слабости или начинающейся болезни, немедленно раздавалась короткая ругань, а вслед за ней очередь из автомата…
Нэйл загораживал собой Олафсона до тех пор, пока тот не собрался с силами.
Когда тачки покатились по дощатому настилу, Олафсон успел негромко сказать:
— Спасибо! Я должен во что бы то ни стало продержаться до прихода русских!
 
Однако вечером в блоке его начал бить озноб. Он уткнулся лицом в подушку, стараясь не стонать. Несколько раз Нэйл подавал ему пить.
— Ты хороший малый, Джек! — прошептал он. И — почти беззвучно: — Я бы рассказал, если бы мог. Честное слово, я бы тебе рассказал…
После полуночи он совсем расхворался. В бараке уже спали. Старый лоцман сдерживал стоны, чтобы не разбудить товарищей. Дыхание его было тяжелым, прерывистым.
Нэйл перегнулся к Олафсону через узкий просвет, разделявший их койки.
— Я вызову врача, — сказал он не очень уверенно.
— Нет! Прошу тебя, не надо! Меня сразу же уволокут из блока, чтобы делать надо мной опыты. Нас разлучат с тобой. А это нельзя. Быть может, я все-таки решусь… Да, быть может… Дай мне воды!
Зубы его дробно застучали о кружку.
— Сохнет во рту, трудно говорить. Придвинься ближе! Еще ближе!.. Джек, мне не дождаться русских.
— Ну что ты! Не так ты еще плох, старина!
— Нет, я знаю. Завтра Гуго меня прикончит. А русские могут не прийти завтра. О, если бы они пришли завтра!
Он судорожно сжал руку Нэйла своей горячей потной рукой.
Нэйл забормотал какие-то утешения, но старый лоцман прервал его:
— Не теряй времени! Я должен успеть рассказать. Да, Джек, я решился!
Он порывисто притянул Нэйла за шею к себе.
— Ты веришь в бога, Джек?
— Нет.
— А в судьбу?
— Верю иногда.
— И у тебя есть дети?
— Двое.
— Так вот! Жизнью своих детей, Джек, поклянись: то, что расскажу, передашь только русским!
— Хорошо.
— Ты понял? Русским, когда они придут! Кому-нибудь из их офицеров. Лучше, понятно, моряку. Скорей поймет.
Нэйл повторил клятву. Потом приблизил ухо почти вплотную ко рту Олафсона, так тихо тот говорил.
— Слушай! Ты был прав. Я видел «Летучего Голландца»…
Нэйл ожидал этого признания и все же вздрогнул и оглянулся. В блоке было по-прежнему тихо, полутемно.
— Ты знаешь, о ком я говорю, — шептал Олафсон. — Ты сам видел его. Нет ни парусов, ни мачт. Это подводная лодка, и на ее борту говорят по-немецки!.. Но я по порядку, с самого начала…
Олафсона, по его словам, поддели на старый ржавый крючок — на лесть. К стыду своему, он всегда был падок на лесть.
Однако вначале он считал, что никель — норвежский, а не английский! В какой-то мере это оправдывало его.
То был 1939 год, декабрь. В Европе шла так называемая странная война. Кое-кто с усмешкой называл ее также сидячей. Не блицкриг, а зицкриг! Противники лишь переглядывались, сидя в окопах друг против друга. Но Германия втайне готовила свое летнее наступление.
И Олафсон помог успеху этого наступления! Но, конечно, невольно и вдобавок в очень малой степени.
Старый лоцман жил в то время на покое, в своем тихом Киркенесе. Мог ли он думать, что Мальстрем войны уже грозно клокочет и пенится у порога его дома?
Но так оно и было. Вертящаяся водяная воронка внезапно хлестнула о берег волной, и та уволокла за собой Олафсона в пучину…
Как-то вечером заявился к нему один моряк.
В Киркенесе его прозвали «Однорейсовый моряк», потому что он редко удерживался на корабле дольше одного рейса.
Вздорный был человек, скандальный! Пить даже по-настоящему не умел. Раскисал после второго или третьего стакана. А пьяница не может быть хорошим моряком.
Оказалось, что сейчас он при деле, взят вторым помощником на… (он назвал судно), а к Олафсону явился с поручением. Владельцы груза убедительно просят херре Олафсона провести корабль шхерами до Ставангера.
— Я в отставке, — хмуро сказал Олафсон.
— О! Это-то и хорошо! — подхватил Однорейсовый моряк. — Хозяева по ряду причин не хотят обращаться в союз лоцманов. Насчет груза не тревожьтесь! Никель! Никелевая руда! И порт назначения — Копенгаген. Что же касается вознаграждения…