"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Когда труп камнем пошел ко дну, Шубин облегченно вздохнул.
Прошло еще несколько минут, прежде чем он вспомнил о плававшем рядом жилете. Что ж, раковина вскрыта. Створки ее пусты. Он подплыл к жилету и напялил его на себя. Все-таки лишний шанс!
Сейчас, во всяком случае, можно не бояться судорог. Раньше он запрещал себе думать о них.
Плохо только, что трофейный жилет не греет. А холод уже начал пробирать до костей.
Было бы теплее, если бы жилет был капковый. Желтая комковатая капка похожа на вату и греет, как вата. Правда, через два или три часа она намокает, тяжелеет и тянет на дно. Но Шубин не собирался болтаться в воде два или три часа. Об этом не могло быть и речи. Его должны найти и подобрать с минуты на минуту. Красное пятно жилета видно издалека.
Чтобы отвлечься, он стал думать о дальних тропических странах, где растет капка. Это ведь такая трава?
А быть может, кустарник? То-то, наверно, тепло в тех местах!..
От мыслей о теплых странах сделалось еще холоднее.
Холод отовсюду шел к Шубину, со всех концов Балтики, от всей выстуженной за зиму водной громады моря. Он обхватывал, сжимал, стискивал.
Желая согреться, Шубин поплыл саженками. Но странно: чем усиленнее двигался, тем холоднее становилось. Он проделал опыт: скрестил руки на груди, подобрал колени к подбородку. Как будто стало теплее. Не нагревается ли окружающий слой воды от тепла его тела? Не надо подгребать к себе новые холодные пласты.
«Катера подойдут! Катера скоро подойдут!» — повторял он про себя, будто зубрил урок.
Ни на секунду не допускал мысли о том, что его не подберут. Понимал: самое страшное — это испугаться, поддаться страху. Кто потерял самообладание, тот все потерял!
Как-то странно, толчками, болела голова. Временами сознание на короткий срок выключалось. Тогда Шубину виделись цветы. Конусообразные пурпурные мантии раскачивались на пологих волнах. Он старался дотянуться до них и от этого движения приходил в себя. А иногда представлялось, что он висит среди звезд в пустоте космического пространства.
Холод, холод! Лютый холод!..
Осмотревшись, Шубин удивился внезапной перемене. По морю бежали барашки, торопливые вестники шторма.
Только что волны были пологими. Сейчас на них появились белые гребешки. Беляки гуляли по морю.
— Волнение — три балла, — определил он вслух. — Море дымится!
Вскоре верхушки волн начали загибаться и срываться брызгами. По шкале Бофорта это означало, что волнение доходит уже до четырех баллов.
Волна накрыла Шубина с головой. Он вынырнул, ожесточенно отплевываясь. Дышать становилось труднее. Надвигался шторм.
«Эге! — подумал Шубин. — Шторма мне не вытянуть…» И тотчас же: «Но шторма не будет!»
Мысленно он как бы прикрикнул на себя.
Море между тем делалось все более грозным, волны чаще накрывали Шубина с головой. Три балла, четыре балла! Он хотел забыть о делениях этой проклятой шкалы.
Его стало тошнить. Укачало наконец! Никогда не верил в то, что пловцов укачивает в море, и вот…
Шубин задыхался, отплевывался, пытался приноровиться к участившимся размахам моря.
Что-то пролетело над ним. Самолет? Пикирует самолет? Он инстинктивно втянул голову в плечи, но в этот момент был на гребне волны и резиновый жилет помешал ему нырнуть.
Не самолет! Всего лишь чайка! Полгоризонта закрыли ее изогнутые, как сабли, крылья, нежно-розовые, но с черными концами, словно бы их обмакнули в грязь. Она взвилась и стремительно опустилась, будто хотела сесть Шубину на макушку.
О! Да тут их много, этих чаек!
Они вились над Шубиным, задевая его крыльями, с размаху падали к самой воде, взмывали в воздух. Сквозь свист ветра он различал их скрипучие голоса. Птицы азартно перебранивались, будто делили его между собой.
Делили? Моряки с Ладоги рассказали Шубину о том, что произошло с одним нашим летчиком, которого сбили в бою над озером. Капковый жилет не дал ему утонуть, и через два-три часа его подобрали. Он был жив, но слеп. Чайки выклевали ему глаза!
Шубин высунулся до пояса из воды и заорал что было сил. Он мог только орать, руки окоченели до того, что почти не двигались.
 
Вдруг что-то огромное, в белых дугах пены, надвинулось на него, какая-то гора. Линкор или плавучий кран — так показалось ему…
Он закашлялся и очнулся. Обжигающая жидкость лилась в рот. Сводчатый потолок был над ним.
Шубин полулежал на полу. Кто-то придерживал его за плечи.
Подняв глаза на стоявших вокруг людей, он удивился их виду. У многих из них были бороды, а лица отливали неестественной, почти мертвенной белизной. Люди как-то странно смотрели на него, и он откинулся на спину.
Тотчас это движение было прокомментировано.
— Укачался, ничего не понимает, — сказал кто-то по-немецки. — Дай ему еще глоток!
Немцы? Стало быть, он в плену?
Но — не спешить! Оглядеться, выждать, понять!
Шубин закрыл глаза, чтобы протянуть время.
— Ослабел после морских купаний, — произнес тот же голос с уверенными, отчетливыми интонациями. — Не заметили бы в перископ чаек над ним…
Перископ? Он на подводной лодке?
И вдруг Шубин услышал непонятное.
— Но это же не русский! Это финн!
— Не может быть!
— Вот его воинское удостоверение!
— Какая неудача! На черта нам финн?
— Он очнулся, господин капитан-лейтенант, — сказал кто-то над ухом Шубина, по-видимому немец, поддерживавший его под мышки.
Шубин открыл глаза.
Над ним, широко расставив ноги, стоял человек в пилотке и пристально смотрел на него. Он держал что-то в руке.
Шубин скорее угадал, чем увидел: размокшее воинское удостоверение летчика, которое было спрятано в кармашке жилета!
— Ваша фамилия Пирволяйнен? — неожиданно спросил немец.
Пауза. Шубин собирается с мыслями.
— Пирволяйнен Аксель? — Немец заглянул в удостоверение и нетерпеливо пригнулся, уперев руки в колени. — Ну, отвечайте же наконец! — поторопил он. — Вы лейтенант Аксель Пирволяйнен?
Пирволяйнен? Мертвый летчик был финном? Шубин перевел дух, словно перед прыжком в воду. Потом, решившись, тихо сказал:
— Да. Я Пирволяйнен…
— Очень жаль, — сердито пробормотал человек в пилотке.
Шубина подняли, усадили на табуретку. Рядом очутился пучеглазый человек, который отрекомендовался врачом. Шубин пожаловался на головную боль и тошноту.
— В порядке вещей. — Врач значительно закивал. — Не удивлюсь, если у вас легкое сотрясение мозга.
Мнимому Пирволяйнену дали переодеться. Комбинезон затрещал по всем швам на его плечах и груди. Пирволяйнен! Финн! Очень хорошо. Этим можно объяснить погрешности в немецком произношении. Лишь бы только не нашлось никого, кто знает финский язык!
Ну, а лицо? Офицер в пилотке держал удостоверение перед самым своим носом и все же спросил: «Вы Пирволяйнен?» Ослеп, что ли? Есть же фотография в воинском удостоверении! А сходства между летчиком и Шубиным никакого. Уж он-то на всю жизнь запомнил это мертвое лицо, скалившее зубы над пышным гофрированным воротником!
— Который час? — спросил он.
Кто-то услужливо ответил.
Шубин попытался сделать подсчет. Получалось, что он провел в воде немногим более двух часов.
Не может быть! Боролся с мертвецом, волнами, потом с чайками! На это наверняка ушло не менее суток! Впрочем…
— Командир просит к себе, — сказал врач и пропустил Шубина вперед.
Палуба мерно подрагивала под ногами. Значит, лодка была на ходу.
Из-за двери раздалось короткое:
— Да!
Врач остался за дверью, а Шубин, собрав все свое мужество, шагнул через порог.
Каюта была очень маленькая, как все помещения на подводной лодке, где дорог каждый метр пространства. На стенке каюты висели мерно тикавшие часы, портрет Гитлера, еще что-то — Шубин не успел разглядеть.
— Лейтенант Пирволяйнен?