"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
По решению ЦК Демократической партии Оливия он ушел в подполье. Хотя формально Демократическая партия и не была запрещена, заседание ЦК решено было провести тайно, в цитадели. Ни полиция, ни агенты Четопиндо не только не сумели пронюхать, где состоится заседание ЦК, они даже не догадывались, что это заседание проводится.
ЦК должен был решить важные вопросы о тактике партии на предстоящих выборах, о том, какими методами следует вести агитационно-пропагандистскую работу.
«Пока что конституция в Оливии действует, хотя ее и могут отменить со дня на день.
Мы обязаны использовать этот шанс и развернуть перед выборами широкую кампанию по разъяснению политики Демократической партии. Необходимо, чтобы наши требования — национализация шахт, фабрик и заводов, раздел земли между беднейшими крестьянами — нашли дорогу к сердцу каждого рабочего, каждого докера, каждого батрака.
Пусть народ на выборах выразит свою волю.
Мы не побоимся выслушать эту волю, потому что мы — партия народа.
Я верю — большинство пойдет за нами.
Если народ нашей страны даст нам власть, я верю — мы сумеем удержать ее.
(Из речи Орландо Либеро на заседании ЦК Демократической партии Оливии. Цитадель.)»
«…Обсудив различные предложения (см. протоколы прений), Центральный Комитет постановляет:
утвердить кандидатом в президенты от Демократической партии товарища Орландо Либеро.
Цитадель».
Генерал Четопиндо задернул шторой окно, за которым сияло и плавилось щедрое оливийское солнце, затем подошел к телефону и набрал номер министра внутренних дел.
Едва обменявшись приветствиями, Четопиндо перешел к делу.
— Полиция час назад арестовала в Санта-Рите некоего Гульельмо Новака.
— За что?
— Пьяный дебош в ресторане.
— И что же?
— Освободи его.
Министр промямлил что-то насчет законности.
— Какая там законность, — возмутился Четопиндо, — история-то выеденного яйца не стоит… Ну ладно, затребуй дело, я подожду, потом перезвони мне.
Генерал в сердцах бросил трубку на аппарат и вышел из-за стола. Чем объяснить строптивость министра? Он ему и в больших услугах не отказывал. Видимо, предвыборная лихорадка вносит во все взаимоотношения свои коррективы.
Четопиндо почти успел докурить очередную сигару, когда зазвонил телефон.
— Я ознакомился с досье Гульельмо Новака, — приглушенно прозвучало в трубке.
— Ну?
— Дело совсем не так просто, как кажется.
«Докопался, сволочь», — мелькнуло у Четопиндо.
— Этот человек — видный деятель левого движения, — продолжал министр.
— Знаю.
— Знаешь — и просишь за него? — удивился министр. — Я прочитал донесения моих сотрудников…
— Ты слишком доверяешь своим филерам, — перебил Четопиндо. — А они рады нагородить что угодно, чтобы подзаработать. Их-то никто не контролирует.
— Генерал Четопиндо в роли противника института осведомительства? — удивился министр. — Ну и ну! Клянусь богом, такое не часто услышишь.
Генерал и сам понял, что его немного занесло.
Этот разговор с министром все больше его раздражал. Не мог же генерал сказать, что Новак нужен ему… для революционной агитации в Королевской впадине и других «горячих точках» Оливии!
— Комитет настоятельно просит.
— Нет, Артуро, — вздохнул министр.
— Ты меня обижаешь. А Четопиндо не из тех, кто забывает обиды.
— Хорошо. Сделаем так, — предложил министр. — Я переправлю Новака к тебе. В конце концов, у нас родственные организации.
— Когда ты пришлешь его?
— Да хоть сейчас.
— Ладно. Я высылаю машину.
Гульельмо долго вели по коридорам, лестницам, переходам старого здания, где размещалось министерство внутренних дел.
— Куда мы идем? — спросил он у конвоира.
Молоденький конвоир пожал плечами. На лице его было написано смущение. Он однажды слышал пламенную речь Гульельмо Новака.
Это было, когда их роту послали на усмирение шахтеров. Лишенные прав люди, работавшие в бесчеловечных условиях, требовали прибавки заработной платы и элементарной техники безопасности. Запали в сердце слова Гульельмо, обращенные к ним, солдатам. Он говорил, что солдаты — братья шахтеров, рабочих, крестьян, что они должны повернуть свои штыки против угнетателей… Поймать Гульельмо тогда не удалось — он выскользнул из заградительной цепи, словно дьявол…
Теперь конвоир молча вел Гульельмо Новака на допрос. Ему очень хотелось ответить Гульельмо и кое-что спросить, но за разговор с заключенным могло здорово нагореть.
Гульельмо втолкнули в машину, охранники устроились по бокам, как положено.
— К Четопиндо! — уловил он предельно обостренным слухом тихо отданную команду.
Итак, его переправляют в Комитет общественного спокойствия. Ясно, этот перевод ничего хорошего не сулит.
Через некоторое время он понял, что везут его в ведомство Четопиндо вовсе не кратчайшим путем.
Машина на хорошей скорости миновала центр и вырвалась на окраину. Здесь не было оживления главных улиц, не было богатых магазинов, вечерней толпы, блестящих витрин, зазывной рекламы. Однообразные домишки, где ютилась городская беднота, глядели на мир божий подслеповатыми оконцами.
Его хотят, наверно, без лишнего шума прикончить где-нибудь на пустыре, подальше от лишних глаз. Если бы только увидеть перед смертью Роситу… Хотя бы на одну минуту…
— Ты не заснул, парень? — толкнул его в бок конвоир.
Гульельмо посмотрел вперед. На лобовое стекло машины упало несколько капель дождя. Они ехали по широкой, деревенского вида улице, идущей под уклон.
Улица была пустынна. Ни машин, ни пешеходов. Длинные вечерние тени пересекали дорогу.
В конце улица упиралась в мост, переброшенный через реку. Ветхий, потемневший от времени, он, казалось, готов был вот-вот рухнуть. Машина въехала на него и остановилась.
Один из конвоиров спросил у шофера:
— Что случилось?
Тот повернулся:
— Что-то с мотором.
— Давай поживей чини свой примус.
Шофер вышел, хлопнул дверцей. Приподняв капот, принялся копаться в моторе.
Один из конвоиров зевнул.
— Искупаться бы…
— Холодно, — возразил второй.
— Скоро ты? — спросил первый конвоир, приоткрыв дверцу.
Шофер озабоченно покачал головой.
Конвоир, сидевший слева от Гульельмо, вышел из машины, сделал несколько шагов, разминая затекшие ноги. Дверцу он за собой не захлопнул. Деревянный мост поскрипывал под его ногами.
Дождь то припускал, то снова прекращался, словно не знал, как быть. Разбухшая река торопливо несла под мостом мутные воды.
Конвоир, насвистывая, подошел к перилам, облокотился. Кобура с пистолетом повисла, покачиваясь, над водой.
Гульельмо прикинул расстояние до перил.
Шофер выпрямился, вытер руки паклей и снова сунул голову под капот.
В тот же миг Гульельмо изо всей силы двинул сидящего рядом конвоира ребром ладони по горлу. Конвоир словно ждал удара — он успел выставить локоть. Тем не менее удар достиг цели — голова конвоира мотнулась и безвольно откинулась на спинку сиденья. Гульельмо выскочил из машины и бросился в противоположную от второго конвоира сторону. Казалось, что доски под ногами сумасшедше грохочут.
Послышался крик:
— Стой!
Гульельмо, не оборачиваясь, подскочил к перилам и занес ногу. Рядом в старое дерево перил впилось несколько пуль, расщепивших обшивку. Одна отскочившая щепка вонзилась в щеку, но боли Гульельмо не почувствовал. Странная вещь — он и звуков выстрелов не слышал.
Впрочем, все это он осознал потом.
Гульельмо перемахнул через перила и тяжело плюхнулся в реку. Холодная вода обожгла тело.
Он плыл, стараясь как можно реже высовывать голову. Рядом выплескивались фонтанчики от пуль. «Неважный стрелок», — подумал он. Одежда стала тяжелой и тянула ко дну. Он выбрасывал руки медленно, стараясь экономить силы. Обернувшись, увидел, что отплыл от моста на порядочное расстояние. Ему помогло течение.