"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Для этого необходимо чудо.
Гульельмо верил в чудеса. Именно поэтому он продолжал упорно вышагивать, глазея по сторонам. Он проходил улицу за улицей, заглядывал в широкие стекла магазинов, парикмахерских, кафе; Роситы нигде не было. Он уже начал ругать себя за глупую затею.
Наступил вечер. Гульельмо отчаянно устал и проголодался. Давно пора было возвращаться в фавелы. Он двинулся к автобусной станции.
До фавел он добрался глубокой ночью, совершенно измученный. Товарищи его ни о чем не расспрашивали, а сам Гульельмо отмалчивался. Ротатор наладили только к рассвету, зато теперь он работал бесперебойно.
Утром Гульельмо вручил Орландо свежеотпечатанную листовку и рассказал, что вчера обнаружил за собой «хвост». О своей внезапной поездке в Санта-Риту он умолчал.
Рамиро, пристроившись у окна, внимательно читал текст, над которым ему пришлось изрядно помучиться.
— А вам не кажется, что мы сами гасим революционный порыв масс? — спросил Гульельмо. — После исчезновения Гарсиа Оливия наэлектризована…
— Вот мы и должны собрать это электричество воедино, — возразил Орландо. — Если рабочие начнут выступать несогласованно, нас разобьют поодиночке.
Получив очередные задания, члены комитета разошлись. Гульельмо и Либеро вышли на улицу вместе.
— Ты домой? — спросил Гульельмо не без задней мысли: идти одному к Росите он считал неудобным.
— Нет. Заскочу в порт.
— Будь осторожен.
— Ничего, — махнул рукой Орландо. — Там кругом свои. Если что, докеры в обиду не дадут…
— Росита дома?
— Опять убежала ни свет ни заря, благо табачная фабрика закрыта. А ты куда сейчас?
Гульельмо похлопал себя по карману, в котором лежала пачка листовок для распространения.
— Отдохни сначала часок-другой, — сказал Орландо. — На тебе лица нет. И кашляешь ты сегодня больше, чем обычно.
— Пустяки, — беспечно отмахнулся Гульельмо.
— Ох, молодость, молодость, — вздохнул Либеро.
Гульельмо рассудил, что улицы Санта-Риты подходят для распространения листовок ничуть не хуже, чем любой другой пункт страны. А главное — есть надежда повстречать там Роситу. Теперь в столицу его тянуло словно магнитом.
Гульельмо не спеша шел по улице, ведущей к центру. Со стен и афишных тумб на него глядели предвыборные плакаты — агитационная кампания с каждым днем набирала силу. Каждая партия ратовала за своего кандидата, каждая обещала своим избирателям полное благополучие, а стране — избавление от экономических неурядиц.
Оглянувшись, Гульельмо нырнул в подъезд большого дома. Прокламации он решил подсовывать под двери. Пусть их первой увидит прислуга, которая убирает квартиру, — так даже лучше.
Распространив всю пачку прокламаций и устав бродить по вечерним улицам Санта-Риты, решил перекусить в знакомом ресторанчике. Нет, он не искал уже Роситу, убедившись в бессмысленности подобной затеи.
Под потолком шумели вентиляторы, напоминая шум моря. Что-то мелодично играл оркестр.
Гульельмо сидел за столиком, погруженный в невеселые думы. Пища показалась пресной, словно трава. Хотелось поскорее расплатиться и уйти — здесь, даже под высокими потолками, в табачном дыму тяжело было дышать, и он с усилием сдерживал приступы кашля. «Сегодня пойду к ней, — думал Гульельмо, подперев лоб рукой в ожидании официанта. — Если Роситы не окажется дома, сяду у порога и буду ждать хоть целую вечность». На эстраду вышла певица и запела танго, которое любил Гульельмо:
Синий огонь в небесах,
Синий огонь
У любимой в очах…
Он поднял голову, взглянул на танцующих, и не поверил глазам: Росита танцевала с Миллером. Да, это был Миллер — Гульельмо узнал бы его из тысячи. Он запомнил это лицо по фотографии в газете.
Гульельмо поднялся и пошел к танцующим. Официант, плывущий навстречу с полным подносом, посмотрел на него и сделал поспешный шаг в сторону.
Расталкивая танцующих, он подошел к Миллеру.
— Гульельмо, — тихо произнесла Росита, опустив руки, — я все объясню тебе…
У него перехватило дыхание. Он хотел ей крикнуть, что самое гнусное на свете — это измена, что вдвойне омерзительна измена тому, кого любишь, товарищам по борьбе!.. Сдерживая изо всех сил кашель, разрывавший легкие, Гульельмо размахнулся и ударил Роситу по щеке.
 
К ним уже бежали со всех сторон официанты, метрдотель, побледневший как мел хозяин ресторана…
Миллер схватил Гульельмо за руку. Он мог бы убить его одним ударом кулака, но сразу узнал в нем того самого Новака, которого велел охранять Четопиндо.
Гульельмо свободной рукой двинул Миллеру в переносицу. Кровь хлынула из носа, запачкав белоснежную сорочку.
Сквозь плотную толпу ресторанной публики с трудом пробился наряд полиции.
— Что здесь происходит? — спросил сержант, беря перед Миллером под козырек.
— Вот этот пьянчуга приставал к даме этого сеньора, безобразничал, затеял драку, — зачастил хозяин ресторана, показывая попеременно на Гульельмо, которого держали за руки два дюжих официанта, Карло и Роситу.
— Это я… я во всем виновата, — срывающимся голосом произнесла Росита.
— Я ценю ваше благородство, мадам, — сурово сказал ей сержант, — но в данном случае оно неуместно. Взять его! — обратился он к двум полицейским, кивнув на Гульельмо.
— Оставьте его, сержант, — неожиданно шагнул вперед Миллер. — Я сам с ним разберусь.
Сержант посмотрел на нарушителя:
— Как тебя зовут?
— Гульельмо Новак.
— Почему ты ударил даму?
— Вы же видите, он просто выпил лишнего, но мне не сделал ничего плохого, — сказала Росита.
— Пойдем, Новак, — произнес Миллер и попытался взять Гульельмо за плечо.
Сержант отвел руку Миллера. Тот пожал плечами и вытащил носовой платок, с помощью которого попытался остановить кровь, — она продолжала сочиться из носа.
— Забавно получается, — процедил сержант. — Значит, этот парень и вам тоже ничего плохого не сделал? — И, не слушая возражений, патруль удалился, уводя с собой арестованного Новака.
Миллер был взбешен и растерян.
Гульельмо Новак, которого он должен был опекать, вдруг оказался арестованным полицией, причем в его присутствии. Скверно! Новак теперь не сможет заниматься в Королевской впадине «отчаянно революционной» агитацией, чего больше всего хотел в настоящее время генерал Четопиндо. Накануне всеобщих парламентских и президентских выборов ему крайне необходима была любая зацепка, которая дала бы возможность ввести в силу закон о чрезвычайном положении.
Особенно злило, что он, сам того не желая, оказался косвенной причиной ареста Гульельмо Новака.
Выбитый из колеи происшествием в ресторане, Миллер поначалу совсем выпустил из виду, что между Комитетом общественного спокойствия и полицией существует вражда, — ему и сам Четопиндо не раз говорил об этом. Эта вражда тлела постоянно, несмотря на то что министр внутренних дел побаивался генерала Четопиндо и время от времени по его просьбе выделял ему отряды полицейских.
Генерал как-то спросил Миллера:
— Ты любишь Дюма?
— Любил в детстве, — ответил тот, сбитый с толку. — А что?
— А то, что у нас отношения с полицией, как у мушкетеров с кардиналом Ришелье, — усмехнулся Четопиндо.
За короткое время пребывания в Оливии Миллер не смог понять, чем была вызвана эта вражда, но было ясно: с ней необходимо считаться.
…Они вернулись за столик.
Росита не могла понять, почему Карло вступился за Гульельмо.
— Откуда ты знаешь этого бандита? — спросил Миллер.
— Это не бандит.
— Кто же это?
— Мой товарищ.
— Хорош товарищ, — покачал головой Карло. — Ну ничего, полиция с ним рассчитается. — Он со злобой сплюнул. — Ты, однако, не ответила на мой вопрос.
— Я не обязана отвечать. Ты меня обманул.
— Ах, вот ты о чем, — протянул Миллер. — Да, я не шофер генерала Четопиндо. Я его помощник.
— Шофера?
— Генерала. Ну и что? Разве это что-нибудь меняет? Мне казалось, что шофера ты скорее полюбишь.