"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Кунцевская дорога быстро разматывалась, вскоре из-за поворота показалась Ближняя дача.
Сталин сегодня выглядел особенно усталым, каким-то угнетенным. Под глазами набрякли грузные мешки, он старчески сутулился. Берия — в который раз! — подумал, как разительно отличается Хозяин от своих праздничных, помпезных портретов. Ну что ж, так надо. Народ должен всегда видеть своего вождя величавым, сильным, уверенным в себе.
На даче кроме охраны и прислуги никого не было, даже личного секретаря Сталина — Поскребышева.
Сталин принял наркома, как обычно, внизу, в небольшой гостиной, скромно, по-спартански обставленной.
Вошла пожилая женщина с простым русским лицом, принесла две чашки грузинского чая. Это было очень кстати — Берию после дороги мучила жажда.
— Чем порадуешь, Лаврентий? — вскользь бросил Сталин, не спеша набивая трубку.
— Работы много, Иосиф Виссарионович.
— Знаю, знаю твою работу, Лаврентий, — заметил Сталин, и в словах его Берии почудилась насмешливость, заставившая насторожиться.
Впрочем, уже через несколько минут разговора он безошибочным чутьем, которое выработалось многими годами, понял, что на этот раз ничего существенного на него у Сталина не имеется — так, может быть, пустяки, пара-тройка анонимок. Его предположение подтвердилось, когда Сталин дал ему прочитать несколько писем, прошедших сквозь фильтры секретариата, ежедневно разбирающего вороха почты со всех концов страны.
— Я чист перед тобой, Иосиф Виссарионович, — растягивая слова, произнес Берия. И добавил, кивнув на листки, лежащие между ними на чайном столе: — Это все происки врагов.
— Врагов у нас хватает, — согласился Сталин, сильнее пыхнув трубкой. И это коротенькое «нас» окончательно привело Берию в хорошее расположение духа. Он давно уже научился понимать Хозяина с полунамека.
— У меня для тебя добрая весть, Иосиф Виссарионович, — выдержав паузу, сказал Берия.
— Люблю добрые вести. Честно говоря, начал отвыкать от них. — Сталин вынул изо рта трубку и приготовился слушать.
— Удалось получить информацию из глубокого немецкого тыла, со Свинемюнде…
— О новых ОВ? — с живостью перебил Сталин, и желтые глаза его блеснули.
— Да.
— Отличный подарок, — разгладил Сталин усы. Он не спросил, чья это заслуга.
— Что-то Поскребышева не видно?
— У него поручение в Москве. А насчет врагов — все верно, они не унимаются, — повторил Сталин, повинуясь какому-то ходу своей мысли.
— Это так, — подхватил Берия. — У меня накапливается материал на таких людей, что, когда ты получишь его, очень удивишься, Иосиф Виссарионович.
Сталин ухмыльнулся в усы:
— Может, ты и на меня компромат собираешь, а, Лаврентий?
Вместо ответа Берия прижал руки к груди, дав понять, сколь невероятно и кощунственно такое предположение.
Заметив, как Сталин мельком глянул на настенные часы, Берия поднялся, догадавшись, что рассиживаться нечего.
  
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
   
ГЛАВА ПЕРВАЯ
 
Рамиро Рамирес вставал рано. Это уже вошло в привычку. Осторожно, стараясь не разбудить жену, выскальзывал из-под одеяла, шел на цыпочках на кухню и там наскоро что-нибудь проглатывал. Затем на часок отправлялся побродить, «зарядиться бодростью перед работой», как он сам говорил. Чаще всего Рамиро шел к морю, иногда забредал в порт, где у него было множество знакомых среди докеров.
Сейчас около пяти, Люсию нужно будить в шесть, чтобы она не опоздала на табачную фабрику.
Рамиро прикрыл за собой калитку и, насвистывая, двинулся по каменистой дороге.
Песок и ноздреватые камни приятно холодили босые ноги. Говорят, эти камни вулканического происхождения. Во всяком случае. Рамиро свято верил в это. Он даже стихи сочинил:
 
 
Вулкан дохнул —
 
И туча пепла
 
Перечеркнула небосвод,
 
Светило зоркое ослепло,
 
И пробудилась ярость вод…
 
Заканчивались они так:
 
Вот так народ
 
Дохнет вулканом
 
И цепи рабства разорвет
 
И пенным валом
 
Океанным
 
Своих мучителей сметет!
 
 
Стихи эти Рамиро положил на музыку, и песенку некоторое время распевали, до тех пор пока губернатор не запретил ее, опираясь на «законы военного времени».
 
После этого Рамиро сочинил песенку о губернаторе, которая едва не стоила ему свободы. Несколько недель ему приходилось скрываться в порту, прячась в пакгаузах, между тюков с товарами…
Он сочинил множество песен, которые распевались в разных уголках Оливии. Но перед каждой новой песней, которую еще предстояло сочинить, он чувствовал робость. Отец когда-то в юности, до женитьбы, много лет работавший подрывником на медных рудниках, рассказывал, что примерно такое же чувство он испытывал каждый раз, поднося спичку к бикфордову шнуру. Все правильно. Разве поэзия — это не огонь?
— И песня, и стих — это бомба и знамя, — вслух повторил Рамирес, отворяя калитку.
В стороне от дороги показался поселок фавел. Жалкие хижины сбились в кучу, как бы стараясь спрятаться друг за друга. Ящики из-под мыла, макарон и прочего товара служили стенами, гофрированное железо и текстолит — крышей.
Рамиресу довелось побродить по стране, он исходил ее из конца в конец и пришел к выводу, что нужда повсюду на одно лицо, неважно, на севере ли ты, где горные отроги припорошены снегом, или на юге, где знойный ветер пустыни опаляет лицо. И запах у нищеты повсюду одинаков: она пахнет пеленками, керосином, дешевыми сигаретами, черствым хлебом — она пахнет беспросветным отчаяньем.
Над некоторыми крышами уже вился дымок.
Подойдя поближе, Рамиро расслышал голоса — звукопроницаемость стенок хижин была такова, что все жители фавел обитали как бы в общей комнате, одной огромной семьей. Да так оно, в сущности, и было — бороться с нуждой можно только сообща. Когда кто-то долго хворал или, получив травму в порту, на табачной фабрике или на руднике, получал пинок от хозяина — шапка шла по кругу. Каждый делился чем мог, подчас — последним.
И здесь, в фавелах, Рамиресу приходилось иногда прятаться от ищеек полиции.
Из-за горизонта показалось солнце. Первые его луча брызнули расплавленным золотом. «Расплавленным золотом», — мысленно повторил Рамиро, усмехнувшись красивому поэтическому сравнению. Он-то в жизни не видел золота — ни в расплавленном, ни в обычном состоянии. Какое там золото!
До приезда в город он понятия не имел, что такое матрас. В семье Рамиро был седьмым ребенком. Родители — сельскохозяйственные рабочие — с утра до ночи гнули спину, чтобы как-то прокормить свое многочисленное семейство.
Выпив в праздник стаканчик-другой кашасы, отец любил с гордостью повторять:
— У меня собственный дом…
Предмет своей гордости родители Рамиро целиком, до последнего кирпича, соорудили собственными руками. До последнего кирпича… Да они и кирпичи-то формовали сами, потому что фабричные стоили слишком дорого.
Детишки помогали как могли — носили инструмент, подавали раствор глины, связывали в пучки камыш для крыши, подметали двор и таскали на свалку строительный мусор.
За строящимся домом отец вырыл круглую яму, и маленький Рамиро, гордый оказанным доверием, с утра до ночи месил босыми ножонками глину, в которую для крепости добавлялся овечий навоз.
Кирпич не обжигали — для этого ведь нужна была специальная печь. Его выдерживали несколько дней на яростном оливийском солнце, отчего кирпич делался твердым, и выкладывали стены, которые медленно, но верно тянулись кверху.
Приходя в сумерки с работы, отец ужинал, отдыхал немного и принимался за дом. Кирпичи он укладывал споро, как заправский каменщик.
— Говорят, если в глину добавить конский волос, кирпич будет несокрушим, — говорил отец.