"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Говорите смело, товарищ. Нас никто не слышит, — сказала она, возвращая документ.
Иван Васильевич не торопился. Он достал портсигар и угостил управхоза. Она взяла папиросу, нагнулась к «буржуйке», вытащила уголек, прикурила и, продолжая держать красный уголек все теми же пальцами, протянула его Иван Васильевичу.
— Прикуривайте, товарищ.
— Вы же пальцы сожжете!
— Ничего не будет. У меня на руках подошва.
Минуту молчали. Иван Васильевич смотрел на нее и думал, что, наверное, эта женщина физически очень сильная, а судя по манере держаться, независимая и деловая. Задуманный план требовал сотрудничества управхоза, и нужно было определить, в какой мере можно доверять ей тайну.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Мария Андреевна.
— Вы давно работаете управхозом?
— С финской войны.
— Семья ваша здесь?
— Муж на фронте убит под Ленинградом, сын воюет, а две дочери в госпитале работают.
— Вы член партии?
— Беспартийная.
Иван Васильевич положил окурок в пепельницу и медленно спросил:
— Пока что меня интересует следующее… В вашем доме много жильцов?
— По сравнению с прежним — десять процентов. В голодную зиму перемерли, выехали, разбомбило.
— Новых вам не вселяли?
— Есть. Из Московского района переселены.
— Жилые квартиры только на этой стороне?
— Нет. Есть и на той. Дом разрушен слева, а правая сторона в целости. Там кое-где живут.
В это время вошла низенькая женщина в мужском романовском полушубке, с красным обветренным лицом.
— Ну что?
— Марья Андреевна, она говорит, что лопаты не выписывают. Рано еще. Когда снег пойдет, говорит, тогда и выпишем.
— А ты что молчала? — грозно спросила управхоз. — Они знают, когда снег пойдет? Снег по ихнему плану, что ли, пойдет? Иди снова и без лопат не приходи. Скажи этой фитюльке, что, если я сама спикирую на нее, худо будет. Чертова бюрократка! А потом мы же виноваты будем… Тебе же сгребать придется. Понятно? Руками будешь скоблить мостовую. Я не позволю, чтоб на моем участке нынче снег лежал. Понятно? Обязана выписать!
— Она говорит, что лопат хватит, а только нарядов еще не выписывают…
— Должна выписать, если требование есть. Скажи ей, что, если сегодня не выпишет, завтра в «Ленинградской правде» ее продернут. Сама фельетон напишу, если на то пошло. Иди, не разговаривай.
Женщина потопталась на месте и ушла. Начальник объекта повернулась к Ивану Васильевичу и, как ни в чем не бывало, сказала совершенно другим тоном:
— Я слушаю вас, товарищ.
— В седьмой квартире у вас живет Завьялов?
— Нет. Сергей Дмитриевич там не живет. Квартира пустая.
— Почему?
— Взрывной волной сильно тряхнуло. Все стекла вылетели, штукатурка осыпалась.
— А другие квартиры в окружности?
— Вверху живут. Напротив живут. Внизу пустая.
— Почему же квартиру не ремонтируют?
— После войны, говорит, отремонтирую. А то опять снаряд залепит. Многие так делают. Одну-две комнаты сохраняют, топят, и ладно… Не знаю, что с водопроводом делать. Заморозят.
— А ремонт в квартире сложный?
— Да как вам сказать… Недели на две, если по-настоящему.
— Он платит за квартиру?
— А то как же. Человек аккуратный.
— Квартира закрыта?
— Закрыта. Ключи у меня. Мы там водопровод чинили.
— А кто живет напротив?
— Там временные. Две женщины переселены из Московского района.
— Значит, квартира занята?
— Одна комната свободна. Если вам квартира нужна, так у меня хороших сколько угодно.
— Нет. Дело не в этом. Пойдемте посмотрим квартиру Завьялова.
— Можно.
Управхоз достала из шкафа ключи, и они вышли во двор. На улице было уже сравнительно светло, и стало видно, какое разрушение нанесла бомба. Левая половина дома рухнула и завалила обломками весь двор. Стена, примыкавшая к соседнему дому, устояла. Местами на разной высоте к ней прилепились печки. Квадраты комнат были расцвечены обоями, краской и создавали впечатление театральной декорации — дома в разрезе. Правая половина дома уцелела. Вид окон, забитых светлой фанерой, с черневшими форточками, отлетевшая штукатурка действовали угнетающе. Казалось, что дом нежилой, холодный и может в любую минуту обвалиться.
 
— Много народу погибло? — спросил Иван Васильевич оглядываясь.
— Не очень. Бомба упала днем, все на работе были. Теперь в Ленинграде бездельников мало…
Они поднялись на площадку третьего этажа и остановились перед дверью, которая была обита черной клеенкой.
  
5. Сергей Дмитриевич
 
Лаборатория помещалась недалеко от конторы. Директор завода приоткрыл низенькие широкие ворота и жестом пригласил спутника войти. По середине длинного коридора были проложены рельсы узкоколейки, по сторонам — много дверей.
— Живет он здесь, — пояснил директор, останавливаясь против одной из дверей, и постучал.
— Войдите! — послышался молодой голос.
Большая комната — бывшая кладовая — имела сейчас вполне приличный и жилой вид. Удобная мебель, письменный стол, кровати, книжные шкафы, картины. В маленькой плите, наскоро сложенной из кирпича, уютно потрескивали дрова, а в кастрюльках что-то варилось. Стены побелены, и только железные решетки в окнах выдавали прежнее назначение комнаты. За письменным столом сидел юноша в матросской тельняшке и что-то чертил.
— Коля, а где Сергей Дмитриевич? — спросил директор.
Юноша встал и, сконфужено улыбаясь, быстро надел морской китель.
— Папа в лаборатории.
— С сестрой?
— Да. Они с утра чего-то стряпают.
— Это сын Сергея Дмитриевича, — познакомил директор своего спутника с юношей. — Моряк. В недалеком будущем капитан дальнего плавания.
— Очень рад. Люблю моряков. Сколько же вам лет? — спросил Иван Васильевич.
— Восемнадцатый.
— Вы учитесь?
— Да. В учебном комбинате Балтфлота.
— А вы, случайно, не знаете Мишу Алексеева?
— Знаю. Но мы по разным специальностям. Он на механическом, а я на судоводительском.
— Хороший парень. Правда?
— Вообще да, — согласился Коля. — Серьезный. Но я мало его знаю.
В лаборатории стоял туман с удушливо-кислым запахом, от которого першило в горле. Химик возился около электропечи, а на полу сидела дочь и что-то растирала в фарфоровой чашке.
— Папа, имей в виду, если она опять рванет, ты спалишь себе глаза, — предупредила девочка.
— Ни в коем случае… Абсолютно уверен… На сто пять процентов уверен, — говорил ученый, просовывая щипцами в печь маленькую посуду.
Иван Васильевич внимательно следил за работой химика. Это был высокий, сухой старик в больших роговых очках. Седые волосы на голове открывали широкий лоб, а узкая бородка удлиняла лицо, и оно было похоже на неправильный треугольник. Старик был в одной рубашке с засученными рукавами выше локтя. Заметив вошедших, он спустил очки на кончик носа и взглянул поверх них.
— А-а… Валерий Кузьмич. Извините, я вас не заметил.
— Здравствуйте, Сергей Дмитриевич. Я еще не видел сегодня вас. Знакомьтесь. Это товарищ из Ленсовета к вам по делу.
— Очень приятно. Очень, очень, — приветливо сказал ученый и крепко пожал руку Ивана Васильевича.
— Как успехи? — спросил директор.
— Нашел, Валерий Кузьмич. Нашел заменитель, но только сильно детонирующий. Что-то надо делать. Да. Надо делать, делать. Вот поставил еще пробу. Это уже триста тридцать пятая.
— Значит, можно считать…
— Нет, нет… подождите считать, — перебил его Завьялов. — Этот считать нельзя. Никак нельзя. Саперы на фронте народ аховый… Сами могут подорваться. Не могу на свою совесть такую ответственность взять. Да, не могу.
— Ну что ж… Время терпит. Подождем.
— Да, да. Вы лучше подождите, а я потороплюсь.
— Папа, долго еще мешать?