"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
А банда действительно напала. С риском для жизни пытается спасти Терентий Иванович гидравлическую установку. И выручил его в трудную минуту Корней. Это и была самая большая победа в жизни Терентия Ивановича. Победа над тем, что еще глубока гнездилось в сознании отсталой части рабочих-приискателей.
Так почти в каждом произведении последних лет писатель подмечал новые качества, что созревали под воздействием социалистических начал в душах золотодобытчиков. То это чувство советского патриотизма, кое-кому ранее не знакомое, то гордость коллективными достижениями, то бескорыстный труд или героический поступок.
Жизнью своих товарищей заплатили артельщики за невероятно трудно добытый большой самородок. Они не хотят использовать его на что-то обычное и отдают на постройку аэроплана («Самородок»). Заскучал «вольный старатель» Ефим Иванович по бродяжьей жизни. Артельная работа, по его мнению, крохоборная, не рисковая, неинтересная. «Эх, то ли дело с лотком и ружьишком в тайгу удрать!» Но грянула над артелью беда — гидравлическая установка напоролась на ледяную гору. Загорелся Ефим Иванович, находчивость и незаурядную смелость проявил, выручил артель. И так дорога стала для него артель, что уже никуда из нее не уйдет («Золото»).
И ранее Кравков тяготел к занимательным сюжетам, к прихотливым изломам повествования, к стремительным ритмам неожиданных происшествий (вспомним, например, повесть «Ассирийская рукопись»). Теперь, еще более захваченный сложностью и необычностью нового мира, он все выстраивает на острейшем столкновении противоборствующих сил. Драматическая напряженность, крутые повороты в развитии событий, сшибка своеобычных характеров свойственны его позднейшим произведениям. На самоанализе держались некоторые его первые вещи, теперь во главе — событие, действие, поступок, но не в ущерб психологическому наполнению. Его фраза стала обнаженней и мускулистей, точнее, и она всегда окрашена бойцовским темпераментом писателя.
«Зашифрованный план» — типично приключенческая повесть. Все в ней есть: тайна, поиск, погоня, нежданно-негаданные ходы и выходы.
Читатель увлечен, захвачен изменчивым ходом событий. Но увлечен он еще и потому, что Кравков — художник. Герои повести — это живые люди, характеры.
«Мороз не шутит, вода ледяная. А Максаков в коротеньком полушубке, расставив толстые ноги, отбивает кайлой породу. С грохотом сыплется она в подставленный лоток. Натуживаясь так, что даже щеки краснеют, арендатор подымает лоток и бежит с ним к ручью.
Невольно хочется посмотреть. Уж очень уверенные у него движения. Я останавливаюсь.
Рукава у него засучены. Породу он перемешивает в воде голыми руками, потом молодецки встряхивает лоток, сбрасывает пустые камни. Полощет долго, опять встряхивает. В лотке остается один черный шлих. Тогда слегка плескает водицей, шутя наклоняет лоток — шлих разбегается. В лотке блестит золото… Ловко! Прямо как фокусник.
Максаков знает, что здорово вышло, и весело смеется, потирая остуженные пальцы.
— Ну и моете вы! — одобряет его один старатель. Улыбаются и другие.
— Этаким вот, — поднимает Максаков над снегом ладонь, — без порток по приискам бегал. Пора научиться!»
Концессионер Максаков раскрывается как ловкий делец, не останавливающийся даже перед преступлением, чтобы завладеть зашифрованным планом участка. И образ его в нашем сознании складывается из таких вот динамических сцен и картин, из таких речевых характеристик, которые приоткрывают внутренний мир довольного собой, уверенного и на первых порах преуспевающего коммерсанта. Планом он так и не завладел. Ему помешали настоящие патриоты, люди смелые и самоотверженные. Однако, рисуя его, Кравков далек от примитивной схемы. Максаков умный и сильный враг.
В повести «Зашифрованный план» главный герой не Максаков, а тот, кто помешал ему нажиться за счет государства, кто после всех мытарств даст победную телеграмму: «План расшифрован, концессия сорвалась, государство будет работать на Буринде…». Не в том суть, что Максаков побежден, а в том, что родились, живут и действуют люди другой формации, других социальных целей, другой морали. О них-то живо и молодо, с большой верой в их счастливое будущее и рассказал в повести Кравков.
Максимилиан Кравков как писатель сделал немного. Лучшее в его творчестве по объему невелико. Но то, что сделано им хорошо, входит в нашу литературу как ее необходимая частица, по-своему яркая, по-своему неповторимая.
Н.Яновский
ЗАШИФРОВАННЫЙ ПЛАН
Глава первая
1
Говорит мне Иван Григорьевич — старый десятник приисковой конторы:
— Достать бы нам эту тетрадку и были бы мы с тобою, Сергеевич, первые люди по здешнему прииску!.. Была она в красной сафьяновой корке. И запомни еще, золоченая буква «Р» отпечатана у ней на переплете…
За окном — ночь, просветленная снегом. В комнате нас двое. Сидим в полушубках и шапках. Иногда подходим к железной печке, достаем уголек для прикурки.
Стол мой завален листами чертежной бумаги и полуразвернутыми картонами планов.
Я принимаю архив разведки. Керосиновая лампа озаряет наши головы, одинокие в просторе мрака. В облаке теплого красноватого света мы одни в покинутом на ночь доме.
— В сафьяновом переплете? — машинально переспрашиваю я, любуясь картой.
Сделана она с большим мастерством. В нашем, тысяча девятьсот двадцать четвертом, году так еще не научились делать. Точность, изящество!.. Плотный ватман не пожелтел за годы. Акварель положена чудно!..
Эта карта и напомнила Ивану Григорьевичу о таинственной тетради в красном сафьяновом переплете. Еще в царское время видел он ее у золотопромышленника Рудакова, которому принадлежал тогда разрабатываемый нами теперь прииск.
Интересная карта! Это план огромной разведки… Немало, вероятно, было потрачено на нее и времени, и денег.
— Буринда это, не иначе, — убеждает меня Иван Григорьевич. — Рудаков ведь четыре года ее шурфовал!
Я пожимаю плечами. Трудно что-нибудь сказать. В отличие от обычных карт, эта совсем нема. Даже нет названий речек. Через лупу я отыскал только одну полустертую карандашную надпись — над каким-то ручьем — «Торбалык».
Принято, что шурфы, изображаемые на картах квадратами, красятся красным, если содержат хорошее золото, и желтым, когда только обнаруживают следы металла. Пустые шурфы не закрашиваются вовсе.
Здесь же все квадраты однообразно залиты синею тушью, и у каждого свой номер.
Пояснений никаких — полная тайна!
У меня нет оснований особенно интересоваться этим планом, но Иван Григорьевич настаивает. Любит он всякие тайны!..
— Где река Торбалык? — спрашиваю я.
Брови Ивана Григорьевича, округляясь, поднимаются над прищуренными глазами. Широкое лицо с красноватым носом и седыми отвисшими усами клонится набок.
— Не слыхал, — говорит он тихо, — Может быть, не у нас?
— А может быть, и план-то нездешний, Иван Григорьевич?
— Рудаковский план, — продолжает настаивать старый десятник. — Я тебе говорю, что это разведка Буринды… Река-то на полдень течет, вот и на плане эдак же…
Он начинает волноваться.
— Хитрый, дьявол, какой! Увез объяснение и всю работу похерил…
Я откладываю немую карту в папку с пометкой «Неизвестные».
Уже с месяц, как я вожусь в конторе, стараясь привести в порядок дела разведки. Явились мы сюда с поручением треста. Каждый работает на своем участке. Мы — это новый управляющий, инженер и я. Работаю я здесь в качестве топографа и горного техника.
Прииск возглавляем мы трое. От треста у нас задание: поднять производство, упавшее до немногих процентов довоенного промысла.
С начала гражданской войны сюда никто до нас не заглядывал. И жили здесь старожилы и работали как бог на душу положит — серо, уныло, непроизводительно.
