Вне конкуренции (СИ)

- Твёрдых убеждений… она за вас в огонь и воду!
Возможно, когда-то так и было.
- Ты только не плачь, но твоя Люда отдала свои твёрдые убеждения во владение другому.
- Вы точно это знаете, Игнат Демьянович? – сколько сомнений.
- Да. – непреклонно.
- Может, всё-таки отпустим её…?
- Я никогда и никого не отпускаю, Антон. – порядком надоело тянуть время и переливать из пустого в порожнее. - Голова всё равно полетит. Или ты себя вместо неё предлагаешь!?
- Нет, но просто… - подбирает слова. - А ошибки быть не может? Вы уверены??
Понимаю. Правда. Антон и Людмила всегда были двумя ключевыми компонентами моей жизни. Одна - дома, другой - на работе. Они были на постоянном контакте, неизбежно пересекались. Ему сложно принять её отсечение. Естественная реакция оставить всё ровно и на своих местах. И всё же решение за мной:
- Я должен нести перед тобой отчёт?
- Нет. – затихает.
- Тогда выполняй. Обзвони всех. Ужми её так, чтобы дышать нечем было. Пусть поплатится за свою подкупность. Я проверю.
- Жаль. – вздох искреннего разочарования. - Я думал, она одна из нас…
- Надеюсь, хоть ты не преподнесёшь мне сюрприз?? – так уж, шаркаю ногой для справки, что руководящее положение именно за мной.
- Нет, Игнат Демьянович! – оглушает в трубку. - Я верный сын!
Вот полудурок. Но привык уже к его трескотне. Своим считаю.
- Работай, Антон. – улавливаю в ответе своё равнодушие и неохотно вношу маленькую правку. – Я ценю твою верность. – и отключаюсь.
Следующий шаг – взять за хвост рыбку покрупнее.
  
ГЛАВА 28.
 
ИЯ.
Прошло полторы недели, и я абсолютно оторвана от реальности. Не могу разобраться в себе. Хочется светиться от счастья и одновременно с этим скользить из угла в угол ничтожной тенью. Сердце в кровь. Нервы в кровь. Но всё это залито тёплым маслом.
Мама.
Она сидит рядом. Греет мне руки, держит под надзором, сосредоточено вчитывается в эмоции на моём лице. Я их умело прячу, но она чувствует мою тревожность. Меня неконтролируемо тянет к Игнату и это разносит мои установки быть сильной в пух и прах. Я, как могу, откидываю мысли о нём, но он снова и снова вторгается в стук сердца, ускоряет его, контролируя меня на расстоянии. Сваливаю это на женские двудомные заморочки, но стоит ли обманывать себя?
- Иечка? – зовёт мама и я льну к ней ближе. Она почти не говорит, но абсолютно точно вспомнила меня. Держит возле себя, не отпуская ни на шаг. Гладит, часто улыбается, молча давая понять, что мама рядом. А сколько поцелуев она оставила на моём лице, не пересчитать. Её пальцы так и тянутся потрогать меня, иногда чуть сжать кожу, чтобы проверить, что это не сон и моё присутствие реально. Она часто без слов вдруг обнимает меня и прикладывает мою голову к своей груди. А я задыхаюсь, слушая её сердцебиение. С ощущением сушняка впитываю мамину энергетику, заполняю себя до краёв. Инстинкт ребёнка превышает планку, успокаиваюсь только, когда примыкаю кожа к коже, плыву от запаха матери , ментально убаюкиваюсь. Знаю, что и она истощена без нас. Без Давида, без меня. Поэтому и ищет сближения со мной. Слёз уже не осталось, выплакали в первые дни моего, здесь пребывания.
Я сотни раз представляла, как это будет, как мы встретимся, но потерялась мгновенно, стоило лишь маме увидеть меня. Её предупредили, дочь едет. Когда я заходила в палату, то ненароком подумала, что словила остановку сердца, мама стрелой пролетела от окна и накрыла собой. Словно хотела слиться. Целовала, целовала, целовала. Навёрстывала упущенное. А ещё, так сильно меня сжимала, будто боялась, что я вырвусь и уйду. Непрестанно дышала моим запахом у виска и повторяла «Всё будет хорошо».
Её память восстанавливается пошагово, врачи следят за тем, чтобы воспоминания не сломили её разом. Она уже понимает, что муж не вернётся, а сын жив. Следом пришло, что и дочка жива. Тема Давида даётся ей сложнее, она наотрез молчит, но всё же кивает на рассказы о нём. Но определённо точно никаких истерик больше не закатывала, да и вряд ли будет. Принятие оседает в её мозгу по чуть-чуть, но стремительно. Она вспоминает свою нужность, что она Мама.
 
А я… не могу насладиться в полной мере. Чего-то не хватает. Не заполняет душу до конца. Не получается радоваться на полную. Что-то грустное перекрывает. Короткая вспышка счастья за, идущих на поправку, маму и Давида превратилась в поволоку затяжного ожидания.
Розанов должен закрепить эту картину.
Вот кто недостающий пазл. Он стал частью сердцевины, пробрался туда, где только семья, где только любимые обитают. И я хочу улыбаться в кругу всех близких, а выходит, что видит только мама. Тяга к Игнату выматывает и душу, и тело. Я могу противиться, но он привязал меня к себе цепными тросами.
Это мука, когда чувствуешь себя неполноценной.
Словно мир сузили только до того самого утерянного кусочка сердца. Только и чувствую:
Найти. Вернуть. Сложить вместе. Чтобы целиком и навсегда.
- Если не хочешь мне говорить, расскажи брату. – вдруг произносит спокойным тоном мама и я впиваюсь в её лицо ошарашенным взглядом.
Сколько слов и по делу!!
Мне запретили бурные эмоции, ни намёка на вскрики, подпрыгивания, трясучку и тому подобное. Слёзы тоже нежелательно, но тут мне были неподвластны эмоции. Выплеснуло, как на духу. Всё должно быть с ровным дыханием.
Проглатываю шумные переживания и улыбаюсь дрожащими губами:
- От вас ничего не скрыть, Нелли Тимуровна?
- Нет. – порхает её ладонь на моих влажных щеках. – Ты выглядишь так, будто это ты сошла с ума, а не я.
- Мам… - а, чёрт, опять слёзы рекой.
- Сходи в этот раз к нему одна. Расскажи всё, что мучает. У вас с ним своя волна. Я буду только мешать.
- Уверена?
- Уверена. Давид соскучился по своей сестрёнке.
Ах, Давид.
Всегда мне был и другом, и братом, и отцом, а иногда превращался и в сверстника, чтобы лучше понимать. То дурачился вместе со мной, то наставлениями сыпал. Мог и полотенцем по заднице настучать. Было такое. Потом переживал об этом больше, чем я. Цветочки мне на утро принёс, молча ткнул ими в лицо, стыдливо глазками хлопал. Но не извинился, гад! Авторитет же нельзя ронять.
С трудом разрываем с мамой объятия. Мелко-мелко целую её лицо, она в ответ шутливо дёргает меня за мочку уха, совсем, как папа когда-то… выуживает у меня улыбку. Закрываю дверь и иду с сопроводителями по белому коридору, ёжусь от стерильной обстановки. У Давида отдельный бокс. Вход только по пропуску врача. Самому туда не попасть. Прохожу мимо охраны Розанова. День и ночь дежурят несколько бойцов, могут и остановить, если почуят неладное. Уже слышу знакомое пиликание приборов, в нос бьёт запах лекарств, глаза находят койку, на которой лежит Давид. Встречаю его поцелуем в нос и утыкаюсь лбом ему в ухо.
- Не надоело спать? – бурчу я по-доброму. – Столько всего происходит, а ты дрыхнешь!
Выдыхаю и чтобы чем-то себя занять, чищу пальцами мужские брови, хоть они и так чистые.
- Ты хоть чувствуешь, что тебя выводят из комы, а, Дав?? – шкрябаю подушечкой у него на носу, жму на кончик, пип-пип. – Нам приказано разговаривать с тобой, даже если, кажется, что ты ничего не слышишь!
Внимательно слежу за его дыханием, вдруг сейчас, как загребнёт воздух, как откроет глаза.
Угу. Это слишком просто для нашего Акилова. Лежать и ничего не делать-то комфортнее.
- Слушай, ну уже не прикольно! Тебя столькими лекарствами напичкали, кучу тестов над тобой провели, всякие электростимуляции мозга сделали, мне даже про какие-то ультразвуки врач говорил, но я ничего не поняла…
Останавливаю поток упрёков, не в ту степь меня повело. Ещё запомнит это всё, потом повторится история с полотенцем. Побьёт на самом деле, глазом не моргнёт.
Сижу и страдаю фигнёй. Вожу запястьем у ноздрей брата. Говорят, что даже духи родного человека могут повлиять на быстроту выхода из комы. Уж не знаю, правда или нет, но я использую все методы. Врачи называют это синдромом запертого человека. Будто Давид всё слышит и понимает, но не может ответить, поэтому нам нужно постараться улучшить его отзывчивость.