Дом, в котором… Том 3. Пустые гнезда

Слепой здесь. Восседает на грибовидном сидении в черном сюртуке с погонами, как молодой Дракула, спасающийся от солнечных лучей. Перед ним на стойке три чашки кофе. На соседнем грибе благодушно скалит зубы Стервятник, только вместо кофе у него горшочек с кактусом.
Валюсь на ближайший грибостул, и синяки отзываются на это действие дружным воем в ста разных точках моего организма.
– Боже! – говорит Стервятник, выплывая из курительного транса. – Что с вами, мальчики? Вы выглядите, э-э-э… немножко непривычно…
– Холодную воду отключили, – объясняю я. – Это тряпки Черного. Слепой, я искал тебя, чтобы спросить кое о чем.
– Я к твоим услугам.
Слепой отрешенно пялится в пространство, сложив руки на стойке, как прилежный ученик в присутствии учителя.
– Кто прошлым летом пытался покончить с собой, бросившись с крыши?
Стервятник, присвистнув, заслоняет ладонью свой кактус, оберегая его от неприятных историй. Лорд, вскарабкавшийся на стойку, чтобы передохнуть от прямохождения, размазывает по ней горстку просыпавшегося сахарного песка. Слепой застыл, как гипсовый барельеф.
– Ну так как?
Я уже знаю, что ответа не будет, но настаиваю, чтобы вытянуть из него хоть что-то.
– Говори, Слепой.
Он наконец оживает и поворачивает ко мне лицо.
– Беру свои слова обратно. Я не к твоим услугам, Сфинкс. Извини.
Коротко и ясно. И так же отвратительно, как страх Химеры, если не хуже.
– Это был не ты.
– Ничем не могу помочь.
Лорд с тревогой следит за нами, сгорбившись и терзая подбородок.
– Я все равно узнаю.
Слепой передергивает плечами:
– Не сомневаюсь. Но не от меня. Уходи, Сфинкс, не трепи мне нервы.
Сползаю с пластмассового гриба.
– Ты достаточно сказал, ничего не сказав.
Слепой утыкается в чашку, давая понять, что разговор окончен. Я выхожу, не дожидаясь Лорда, пересекаю коридор, натыкаясь на людей и коляски, ощущая себя избитым и оплеванным.
Что за дело Слепому до прошлогоднего неудавшегося самоубийцы, который любит гулять по крышам? Кто бы он ни был, что бы ни гнало его к краю, чем я могу быть опасен ему? В глазах Слепого нет ничего и никогда, и в голосе его ни коридоров, ни закрытых дверей, но даже в глухой стене, которой он отгородился от меня, я читаю ответ на свой вопрос. Ответ, причиняющий боль.
Захожу в спальню. Толстый перестает жевать одеяло и глядит на меня.
– Продолжай, старик, – говорю я ему. – Может быть, пробуя все подряд, ты в один прекрасный день сделаешь открытие. Изобретешь новый вид пищи. И прославишься в веках.
Толстый не понимает слов, но распознает интонации. Успокоенный моим голосом, он запихивает одеяло поглубже в рот. Я опускаюсь перед ним на корточки.
– Ты замечаешь, что мы почти все время разгуливаем по Дому, что в спальне никто не сидит? Замечаешь, что мы стали часто оставлять тебя одного? Жизнь перетекла в коридоры, а ты остался здесь, бедняга. Но, может, тебе так лучше? Вся комната в твоем распоряжении. Куча предметов. Видишь ли, в чем дело, там, на крыше, был кто-то из нас. Кто-то, кто может ходить. Не Слепой… не Горбач… не Лэри. Черный? Македонский?
Толстый выплевывает попавшую в рот нитку и морщится.
– Это вполне мог быть Черный. После того, что случилось с Волком, это мог быть даже я сам, но это был кто-то другой. Скажем, Черный. И девочка с зелеными волосами готова выцарапать мне глаза, только бы я не узнал об этом. Забавно, да? Она боялась меня. Лорда ей тоже хотелось прогнать, но его она не боялась. А теперь, скажи мне, Толстый, кто может бояться Сфинкса и почему? Что надо сделать для этого? Очень и очень нехорошее. Это мой последний вопрос. Кажется, я знаю ответ, но, возможно, мне это только кажется. Сижу ли я здесь в засаде, стерегу ли кого-то, кто ответит мне?
Толстый глубоко вздыхает, таращась на меня глазками-пуговками.
– Я боюсь, Толстый, – говорю я ему. – Понимаешь? До смерти. Посмотреть ему в глаза и узнать. Почему он торчал на крыше тогда и почему делает это теперь. В чем его вина и страх.
Толстый явно ждет от меня сказку о синем море и белом песке. Нитки свисают с его оттопыренных губ тут и там, как сомьи усы, и он чистит себя, как умеет, не переставая внимательно слушать. Он глядит на меня и на того, кто сидит рядом со мной, так же как я, на корточках. Нас трое, сидящих в кругу над изжеванным одеялом, и этот третий тоже внимательно слушает, потому что на самом деле мои слова предназначены ему, и слова, и вопросы – он это знает.
 
– Что ты сделал, Македонский? – спрашиваю я.
– Кажется, я убил его, – отвечает тихий, почти безразличный голос.
– Почему?
– Я боялся. Мой страх мог сделать это, помимо моей воли. Ты знаешь, я не хотел бы причинить тебе боль. Он был страшным человеком. Я рад, что сказал тебе, Сфинкс, рад, что ты спросил. Делай теперь со мной, что хочешь. Если велишь уйти, я уйду.
Толстый разрывает сигаретную пачку и радостно ухает при виде высыпавшихся сигарет. Хватает сразу две, запихивает в рот и тут же с отвращением выплевывает.
Я встаю и выхожу из спальни. Не очень понимая, куда иду и зачем. Знаю только, что мне нужно двигаться. Все равно, в каком направлении.
– Эй, да ты, никак, в моей одежде, Сфинкс?
Встречная фигура, которую надо обойти. Черный, с огромным динамиком в объятиях.
– Да. Это твоя одежда. У нас с Лордом сегодня был день воспоминаний…
Делаю шаг в сторону, но он опять заступает мне дорогу.
– Что случилось, Сфинкс? На тебе лица нет.
Стою, ожидая, когда ему надоест торчать передо мной. Гляжу на его подбородок, уткнувшийся в динамик. Потом динамик исчезает, поставленный на пол, и подбородок исчезает вместе с ним. Черный стоит, согнувшись, как будто повредил себе позвоночник.
– Так, – говорит он. – Страшновато смотреть на тебя, но я, так и быть, переживу. Могу я чем-то помочь?
– Можешь. Запихни меня в какую-нибудь щель и зацементируй ее.
– Понял, – Черный выпрямляется. – Пошли. Я тебе это организую. И щель, и цемент, и надгробную надпись. Только потерпи до первого.
Динамик он оставляет посреди коридора, как памятный обелиск в честь нашей встречи. Я послушно иду за ним. Мы выходим на лестницу. Спускаемся и опять идем. В актовом зале, как всегда, кто-то вдохновенно терзает рояль, и волны этого вдохновения захлестывают весь первый этаж. Черный заводит меня в полупустую комнату. Это склад, где громоздятся картонные коробки. Одна приоткрыта, и в щель выглядывает запечатанный в пенопласт унитаз. Мы в комнате унитазов.
Черный копается за одной из коробок, бормоча что-то невразумительное. Выуживает оттуда бутылку, потом еще одну.
– По-моему, – говорит он, – тебе нужно выпить. Удержишь сам? Бокалы у меня здесь не предусмотрены.
– Попытаюсь, – говорю я. – А что внутри?
– Спирт, разведенный яблочным соком.
Я смеюсь. Черный опрокидывает на бок пустую коробку и расставляет на ней бутылки.
– Познакомишься с Песьими пристрастиями. Это их любимый напиток. Когда привыкнешь, очень даже ничего. Все зависит от того, в каких пропорциях развести.
– Да мне плевать, – говорю я. – Будь там хоть чистый спирт.
– Я вижу, что тебе плевать, – Черный садится на пол и отвинчивает крышку одной из бутылок.
– Что все-таки случилось? Может, расскажешь?
Качаю головой.
Он передает мне бутылку.
– Как хочешь. Я не настаиваю, сам понимаешь.
Собачиная смесь не похожа ни на один из известных мне напитков. Гадость жуткая, хотя после третьего или четвертого глотка это уже не так заметно.
– Не налегай, – предупреждает Черный. – А то вырубишься.
– Странные эти Псы, – говорю я. – И пристрастия у них странные.
– У нас, – поправляет Черный. – Не забывай, я теперь тоже Пес.
– Да, – говорю я. – Светло-палевый. Мохнатый. Большой. Ты когда-нибудь замечал, какого цвета глаза у Македонского? Они у него, как осенние листья. Крапчатые…
– Не приглядывался.