Лабух (СИ)

— Господи, почему так долго? — прошептала она, нервно теребя свое единственное украшение — брошь на груди.
— Спокуха, я — Дубровский! — с заговорщицким видом прошептал ей в ответ.
— Вы что, пили?
— И не только, — поморщился от нахлынувших воспоминаний. — Где тайник?
— Вот, — показала она на большую голландскую печь, некогда служившую для отопления зала.
Трудно сказать, почему она не действовала. Возможно, забился дымоход, а быть может новые хозяева решили, что она будет потреблять слишком много дров. Теперь вместо нее установили «буржуйку», коленчатая труба от которой вывели прямо в окно, а лишившаяся доброй трети изразцов «голландка» превратилась в архитектурное излишество.
Открыв скрипящую железную дверцу поддувала, Елена выволокла на свет божий увесистый сверток с экспроприированной у незадачливых погорельцев ювелиркой, я же тем временем, освобождал место для драгоценностей.
— Это что? — изумилась барышня, увидев кирпичи. — Но зачем? И куда я их дену?
— Сунете на место клада, — пожал плечами в ответ, укладывая добычу в саквояж.
Честно сказать, не представляю, как довольно-таки субтильная Корделия рассовала всё это добро по телу, а потом ещё и доставила до места. В саквояж он, впрочем, поместился без каких-либо проблем, а это на данный момент главное. Ставшие ненужными стройматериалы заняли своё место в неиспользуемом подтопке, а следы заметены небольшим, почерневшим от угольной пыли веником, можно уходить…
— Ну что, идем? — вопросительно посмотрел я на соседку.
— Куда?
— На обед!
— Вот вы про что… полагаю, нас не должны видеть вместе.
— Как угодно. Не боитесь, что сбегу?
— Нет, — после недолгого колебания ответила Ланская. — Не могу объяснить почему, но вы произведите впечатление честного человека.
— Ну, спасибо. А на обед всё-таки сходите. Кормят в вашей столовке, правда, не очень, но всё же лучше, чем оставаться голодной.
Видимо последний довод показался девушке состоятельным, потому что она сняла с вешалки в углу пальто и начала одеваться. Будучи человеком, не лишенным воспитания и даже некоторой галантности, я остался, чтобы ей помочь. Вот за этим занятием нас и застал Миша Фельдман.
— Здравствуйте, Елена Станиславовна, — начал он, входя, но тут же застыл как громом пораженный.
— И вам доброе, Михаил Борисович! — растянув губы в дебильной улыбке, ответил я.
— Что ты, то есть вы, тут делаете? — спросил начальник милиции, как только к нему вернулся дар речи.
— Да вот, знаете ли, зашел по-соседски…
— С какой целью⁈
— Подать заявление, разумеется.
— Какое еще заявление? — нахмурился Фельдман.
— О заключение брака…
— С кем?
— Мы с Николаем решили пожениться! — вдруг выпалила Ланская и встала между нами.
Некоторое время все присутствующие молчали. Начальник Спасовской милиции стойко принимал очередной удар судьбы, а я переваривал услышанное. О чём думала третья сторона этого любовного треугольника, доподлинно неизвестно, но судя по дальнейшим словам ни о чем хорошем…
— Я давно хотела сказать вам об этом, Михаил, — справившись с волнением, заговорила она. — И попросить оставить меня, точнее нас, в покое!
На Фельдмана было страшно смотреть. Он разом как-то почернел, сгорбился, после чего одарил меня не предвещающим ничего доброго взглядом, затем резко развернулся на каблуках и практически выбежал вон.
— Елена Станиславовна, позвольте полюбопытствовать, на хрена вы это сделали?
— Что именно? — каким-то безжизненным голосом спросила барышня.
— Назвались моей невестой!
— Даже не знаю. Вы начали врать, я вам подыграла.
— А с какой радости вы решили, что я вру? Может у меня есть подходящая кандидатура, с которой я собираюсь связать свою жизнь…
Договорив это, я вспомнил мадам Грицианову и внутренне содрогнулся.
— Тогда бы вы пришли вместе с ней, и вас просто расписали.
— Что так просто?
— А вы не знали?
— Нет, как-то пока не нужно было…
— Теперь знаете.
— Всё это очень познавательно, но что теперь с этим всем делать?
— Ничего, — пожала плечами девушка, после чего вернулась на рабочее место и напечатала свидетельство о заключении брака между гражданином Семёновым и ею. После чего так же бесстрастно внесла соответствующую запись в гроссбух, скрепила документ печатью и протянула его мне.
 
— Да не пугайтесь вы так. Расторгнуть брак можно в любой момент, причём даже в отсутствие одного из супругов.
— О темпора, о морес![2] — только и смог ответить.
— Да вы полны сюрпризов. Знаете латынь?
— Читаю со словарем. Вы так и не ответили на вопрос.
— Зачем это было нужно? Право, не знаю, так получилось. Дело в том, что больше всего на свете я ненавижу этого человека. Его ухаживания мне отвратительны. И вы, наверное, не поверите, но мне очень радостно от осознания, что удалось сделать ему больно!
— А теперь он сделает больно нам обоим!
— Боитесь? — презрительно посмотрела на меня Ланская.
— Конечно. Я же не дурак!
На этой ноте мы и расстались. Моя новоиспеченная супруга направилась за порцией кислых щей, ячневой кашей и компотом из сухофруктов, а я вышел из здания Исполкома размышляя о превратностях новой жизни. Надо сказать, что в прежние времена личная жизнь вашего покорного слуги бурлила так, что нередко становилась предметом зависти окружающих. Но вот чтобы в один день с особым цинизмом поимели столько разных женщин, это, пожалуй, впервые!
Впрочем, ушел я недалеко. До проходной. А там наткнулся на кого бы вы думали? Правильно. Фельдмана. Что же, кажется, я переоценил благородство начальника Спасовской милиции. Сейчас он меня пристрелит, или подвергнет аресту, а вдобавок ко всему еще и обыску… мама моя р о дная, роди меня обратно!
Рядом с ним стояла та самая неопрятная баба в кожанке, которую я встретил на входе в ЗАГС, и что-то горячо нашептывала на ухо. Вероятно, советовала, как меня лучше пытать. Держу пари, что именно она и нашептала Фельдману, что рядом с объектом его страсти шляется какой-то подозрительный музыкант…
[1] Песня из кинофильма «Двенадцать стульев» муз. Зацепина. сл. Дербенёва.
[2] Otempora, omores! — О времена, о нравы (лат.)
  
Глава 8
 
Некоторое время мы стояли, молча буравя друг друга взглядами. Наверное, со стороны это выглядело даже немного трагикомично. «Несгибаемый комиссар» Фельдман в потёртой кожанке и кабацкий лабух Семёнов в нэпманском прикиде. Всё-таки повздоривших ковбоев в салуне на Диком Западе мы напоминали мало. Во всяком случае, револьвер имелся только у одного.
До настоящего кровопролития дело, впрочем, не дошло.
Послышался стук каблуков и к нам буквально выбежала Ланская. Возможно, ей кто-то сообщил о стоящим перед выходом начальнике Спасовской милиции, а может просто почуяла. Так сказать, проявила женскую интуицию.
— Как хорошо, что ты меня подождал, — лучезарно улыбнулась она, начисто игнорируя неудачливого поклонника и его спутницу. — Я отпросилась.
— Елена Станиславовна, — явно пересилил себя Фельдман. — Нам нужно с вами объясниться!
— Нам не о чем с вами разговаривать, Михаил Борисович, — отрезала барышня и, обернувшись ко мне, продемонстрировала свою самую обворожительную улыбку. — Идем домой?
Если честно, ужасно хотелось её послать. Но вместо этого, подозвал извозчика и помог новоиспечённой супруге забраться в коляску. Кажется, начинаю привыкать к семейной жизни.
— Кто это была? — поинтересовался, чтобы прервать неловкое молчание.
— Ты о ком?
— Об этой страшной бабе в кожанке, но без маузера.
— Тамара Гольцова. Всю гражданскую воевала с Фельдманом и безответно в него влюблена. Служит помощником начальника отдела, постоянно выступает на собраниях.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Всё, кроме одного. За что ты ненавидишь Фельдмана?