Лабух (СИ)

— А ближайшем будущем, или самую малость позже!
Вообще-то подходящая песня есть, про «институтку и дочь камергера», но я ведь не Владимир Порфирьевич, чтобы гусей почем зря дразнить. Там ведь потом — «эмигранты и свободный Париж»!
— Ах, ты всё обещаешь, да обещаешь, — немного жеманно вздохнула она.
— Увы, музе, как и сердцу, не прикажешь!
— Ты чего пришла? — строго спросила Маша.
— Дело у меня к ребятам.
— К ребятам?
— Ну, ты же не можешь петь?
Дело оказалось, в общем, довольно простым. Есть некие люди, которые хотят славно погулять, но при этом не слишком светиться. Поэтому изъявили желание пригласить господ музыкантов к себе. В загородный дом…
— Бандиты, что ли? — тут же сообразил я.
— Ну, зачем ты так, Коленька? — наморщила хорошенький носик Корделия. — Просто фартовые.
— Без меня!
— Почему? — удивилась проститутка. — Здесь же ты для них поешь…
— «Ласточка» — место публичное. Кто захотел, тот и пришел. Мы им спели, они похлопали, потом разошлись как в море корабли! Никто никого не видел, никто никого не знает.
— Зря ты так, — попытался уговорить меня Изяслав. — Можно хорошие деньги поднять…
— Так я не против. Идите, зарабатывайте!
— Прости, но без тебя не получится.
— Пардон, это ещё почему?
— Ты ведь у нас главный по блатным песням. Люди тебя хотят услышать!
— Нет!
— Николай, — солидно, как ему показалось, откашлялся Владимир Порфирьевич. — Это, в конце концов, даже как-то не благородно. Публика хочет вас услышать, а… хм… коллеги, немножечко заработать.
Белогвардейца понять можно. Уркам его полковые куплеты не интересны, а денежки потихоньку выходящему в тираж Казанове нужны. С одной мадам он только что расстался, а для охмурения следующей требуются затраты.
— Неужели ты боишься? — попытался взять на слабо Сергей.
— Мон шер, в том месте, где вас учили подначивать, я преподавал. Поэтому не надо чесать меня против шерсти, я и так красивый! Просто моё кредо — не иметь дело с уголовниками. Кодекс — мы должны чтить!
— Можно подумать, тебя зовут грабить банк или что-то подобное!
— Кстати, а ты-то что суетишься? Или на малине, куда нас зовут, есть пианино?
— Не знаю, я аккордеон возьму.
— Погоди-ка, у тебя есть аккордеон?
— Как ни быть, — изобразил из себя змея искусителя пианист. — И я бы даже мог его одалживать хорошему товарищу…
Господи, зачем я согласился⁈ Ведь чувствовал же, что добра от этой халтуры не будет! Но… Видите ли в чем дело. Гитара — инструмент тихий, можно сказать, камерный. На ней хорошо лабать в маленькой комнате в кругу друзей, а вот в мало-мальски больших залах звук теряется, потому как никакой усилительной аппаратуры ещё нет, и не предвидится. Я, собственно, по залу потому и хожу, чтобы ближе к зрителю быть. Мелодию донести…
Гармоники — дело другое. Ими можно и в атаку поднимать. Голова внезапно заболела и в ней вдруг возникло воспоминание прошлого владельца…
Зима девятнадцатого года была лютой. Половина конского состава погибло от бескормицы, а оставшиеся лошади больше походили на обтянутые шкурой скелеты. Но война ждать не будет и наш эскадрон построенный «пешим по конному» [2] марширует к линии фронта. Впереди вышагивают сразу четыре гармониста и, яростно раздирая меха, жарят «Лезгинку», а некоторые ещё и подпевают, ревя в простуженные глотки:
— В Александровском саду
Музыка игрался.
Разным сортом барышень
Туды-сюды шлялся.
– Барышен, барышен,
Какой ты хороший!
На мою болонку ты
Личностью похожий.
В полку, конечно, есть и духовой оркестр, но по такой погоде губами к трубам лучше не прикасаться. Враз, прилипнешь!
А я иду в строю, ёжусь от холода в шинели на рыбьем меху и такой же будёновке. Бьётся об спину винтовка, а на поясе болтается шашка, чтобы все видели — идет не какой-нибудь занюханный пехотинец, а краса и гордость Красной кавалерии! Но главное, я почему-то страшно, до зубовного скрежета, завидую гармонистам. Мне тоже хочется научиться играть, чтобы развлекать на привалах товарищей, а когда вернусь домой…
 
— Ну что? — отвлекает от некстати нахлынувших воспоминаний Изя.
— Уговорили, черти. Только, что-то подсказывает мне, нужна солистка. Женский вокал всем хорошо заходит. А блатным так в особенности.
— Я еще не здорова! — сразу же отказалась, почувствовавшая как ней скрестились наши взгляды, Маша. — И вообще, никогда не думала, что соглашусь с Семёновым (игнорирует мой псевдоним, зараза), но эта не самая лучшая идея!
— Как хочешь, — пожала плечами её подруга. — Мы и без тебя справимся.
Дом, в котором проходил «квартирник» находился даже не на окраине, а в ближней к Спасову деревушке — Фроловке. Лет примерно через пятьдесят или около того, здесь построят ТЭЦ, давшей впоследствии название возведенному вокруг него микрорайону. Но сейчас здесь ничего не предвещает будущего. Покосившиеся домишки, кривые и ухабистые улицы. К одной из околиц близко подходит лес, и там же наш «объект».
Массивное бревенчатое строение скрывалось за высоким забором. Вероятно, поначалу здесь была одна изба, но потом к ней пристроили несколько клетей, и накрыли общей крышей. На фоне прочих домов выделялось не сильно, а вот внутри…
Жарко натопленная печь, в двух смежных комнатах уставленные разной снедью и выпивкой столы, за которыми сидят здоровые хмельные мужики, да расфуфыренные разбитные бабенки и с интересом на нас поглядывают. Корделию здесь все знают. Расцеловавшись с соратницами по нелегкому ночному труду, и удостоившись нескольких одобрительных шлепков по филейной части, она устроилась рядом с главарем. Говорю так, поскольку никем иным этот гражданин с набриолиненной причёской и тяжелым взглядом быть не может.
— Ну, сыграйте, — с кривой усмешкой велел он.
Так мы разве против?
— Заходите к нам на огонёк, — начинаю я, одновременно делая знак Изе, после которого он начинает водить смычком по струнам.
— Пела скрипка ласково и так нежно!
В этот вечер я так одинок,
Я так промок, налей сынок…
Кажется, музыка заходит, потому что собравшиеся поглядывают на нас уже не настороженно, а с симпатией. За Розенбаумом следуют «Мальчики-налётчики» Звездинского, потом плавный переход к Кругу.
Из его репертуара, кстати, всё подряд не споёшь. Соловецкого лагеря ещё нет, а стало быть, и не появилась традиция накалывать на груди соборы. Поэтому «Золотые купола» не годятся. Зато «Заходите в мой дом» и «Владимирский централ» вполне. Правда, во Владимирском губернском изоляторе сейчас держат политических. Но среди уголовников немало бывших анархистов, эсеров и прочих разных, так что всё нормально.
Гвоздь программы, конечно же, становящаяся всё более знаменитой «Мурка». Ее любят и воры, и их «боевые подруги». Правда один подвыпивший уголовник, уперся в меня пьяным взглядом и спросил, с трудом ворочая языком.
— Ты откуда про Ростовские дела знаешь?
К счастью, его никто не слушал. Время от времени, нам подносят выпить. Тут, конечно, не то место, чтобы отказываться. Так что приходится принимать на грудь. Но мы с Изей стараемся только пригубливать, зато Владимиру Порфирьевичу, пожалуй, уже довольно.
Серёга, тоже нализался, но пока что исправно растягивает меха. Аккордеон по нынешним временам — редкость и я поглядываю на инструмент с нескрываемым вожделением, прикидывая, как и на что смогу выменять.
— Господин артист, — подкатывает ко мне во время перерыва пронырливый паренек. — Вас просят подойти.
Замолкнувшая было чуйка, закричала во весь голос — не ходи, но делать нечего. Не то место, чтобы кобениться. Идти пришлось в дальний конец дома. Стоило зайти, как за спиной лязгнул запор. Тут не отапливается, а потому в рубашке немного прохладно. Окон нет, а для освещения к одной из стен прикреплена керосинка. За столом из грубо обтесанных досок сидит какой-то человек в овчинной безрукавке мехом внутрь.