Чужой среди своих 3 (СИ)

— А хороша погода… — начал разговор подсевший старичок в нечистой пижаме, подсевший с вонючей самокруткой, — облака-то какие, а? Сейчас бы на рыбалку! Вот помню…
Он ещё что-то говорил, но я, не настроенный на беседу, даже не угукаю, сосредоточившись на чтении и еде, и старичок, обозвав меня «щенком» и ничуть не фигурально сплюнув мне под ноги, удалился в поисках подходящего собеседника. Ничуть этим не расстроенный, меланхолично дожёвываю пирожок, так и этак прокручивая то предстоящий разговор с родителями, то вчерашних парней.
Не могу ручаться за их принадлежность к Комитету, но и тот рыхлый, бросившийся мне в ноги, и чернявый, который пошёл на меня чуть ссутулившись и выставив вперёд руки, почти наверняка самбисты.
— Очень может быть, даже не разрядники, — констатирую я, припомнив пару моментов, — а это…
Спохватившись, замолкаю, машинально оглядываясь по сторонам.
Понятно, что КГБ и милиция не являются монопольными правообладателями самбо, но они и в моём времени очень плотно курировали самый советский вид борьбы, а в этом и подавно. Всё пропитано и пронизано!
Стажёров, да и просто разного рода агентов, отрабатывающих мелкие привилегии и наслаждающихся причастностью, у Комитета хватает, и это, похоже, они самые и есть. Подавив лёгкое злорадство по поводу полученной ими взбучки от начальника или куратора, доедаю последний пирожок, вытираю руки и губы газетой, и, откинувшись на спинку скамейки, жду…
Мыслей до чёрта… и о вчерашнем, и о том, как буду разговаривать с родителями, и…
— Задремал? — услышал я мамин голос, не сразу реагируя.
— Ну да, — удивлённо соглашаюсь с ней, протирая глаза, — похоже на то. Вы уже? Быстро.
— А… уже почти полвторого? — удивляюсь, поглядев на циферблат наручных часов, — Всё?
— Всё, — вздохнула мама, — Устал вчера?
— Устал, — киваю, с трудом удерживаясь от подробностей, — Ну что, такси?
Такси в Чертаново, это как кот Шрёдингера, который как бы и есть, но в то же время его нет. Наверное, на бумаге они в наличии, но мы поневоле обошлись частником, словоохотливым дедком, ездящем по доверенности на автомобиле пребывающего на Северах сына, и всю дорогу вещавшим о хрущёвском коммунизме к восьмидесятому году, но содравшему с нас десятку вполне по капиталистически.
— Вот попомните мои слова! — выкрикнул он, захлопывая дверцу «Москвича», — Загнётся капитализм к тому времени! По телевизеру говорят, у них там сплошные крызисы и народу жрать нечево! Попомните, они ещё попросятся к нам за миску баланды, хе-хе… Ну, давайте!
Хлопнув дверцей, он газанул, надрывая двигатель, и поехал по насмерть убитой поселковой дороге, уверенный, быть может, что это путь к Коммунизму.
— Выписали? — поинтересовалась одна из соседских бабок, выползшая на свет божий при виде редкого в наших местах чуда — персонального автомобиля, да ещё и прямо к подъезду, — А говорили, совсем убили… А они, значица, не совсем, да?
Сказав это, она рассмеялась визгливо, заколыхавшись рыхлым телом.
— Слухи о моей смерти несколько преувеличены, — усмехнулся отец, но бабка отсылку на Марка Твена явно не поняла, забормотав себе под нос что-то старушечье, обиженное.
— Через несколько дней на перевязку, и потом только швы снимать, — устало озвучила мама, усаживаясь за стол, — Охо-хо…
— Да нет, — отозвался я, чувствуя, что ещё чуть, и порвусь от переполняющей меня информации, — Охо-хо, оно вот…
… и я положил перед ними гитару, пробежав пальцами по шраму на ней.
— Нож, — дрогнула голосом мама, — да?
— Похоже на то, — киваю, чуть кривовато улыбнувшись, — вчера история была…
Выслушав меня, не перебивая, родители переглянулись, без единого слова обменявшись массивами информации. Только что лица — не лица теперь, а маски африканские, застывшие, нехорошие…
— Значит, так? — молвил отец, глядя в пустоту, будто в глаза кому-то. Нехорошо так глядя…
— Так… — эхом отозвалась мама, положив руку на его ладонь.
 
— Вот так… — зеркалю, не в силах молчать.
— Ивану Натановичу я ещё из больницы позвонил, — чуть задумчиво сказал отец, — к вечеру обещался быть, как раз и обсудим всё это с точки зрения закона. Не только и даже не столько драчку эту, сколько разговор с опером, странно как-то очень у него выходит, чуть ли не я сам виноват. А тут ещё и тебя…
— Ладно, — мать решительно встала, поджав губы, — я сейчас в магазин…
— Не стоит, — спешно перебиваю её. Мама нахмурилась было, но, чуть помедлив, кивнула.
— Ладно… — чуть нехотя сказала она, — Может, действительно, и не стоит…
Поели наскоро, без особых изысков открыв рыбные консервы к макаронам, обжаренным до лёгкой золотистой корочки, а потом присыпанным зелёным луком и тёртым сыром. Получилось очень вкусно, о чём я и сказал маме, съев добрую половину сковороды.
— Растёшь, — улыбнулась она, потрепав меня по макушке. Потом она осталась на общей кухне, мыть посуду и готовить что-то к приходу адвоката, а мы с отцом перебрались на улицу, в беседку.
Он сперва молча курил, а потом, отжив слегка, принялся травить байки, в основном о своей жизни в ссылке. Рассказчик он хороший, хотя видно, что иногда наступает сам себе на горло, ибо самоцензура — наше всё!
Где-то через час началось паломничество соседей, и, выдержав несколько разговоров с тугоумными бабками, сравнительно ещё молодой, но глуховатой и туповатой однофамилицей предыдущего генсека, и сильно нетрезвым дядей Ваней Мельниченко, пришкандыбавшем на своём протезе в надежде выпить на халяву под интересную беседу с понимающим человеком, мы позорно ретировались.
— К чёрту всё, — обозначил общее настроение отец, закрыв дверь в комнату, — надоело…
К приходу Ивана Натановича стол не то чтобы ломится, но выглядит очень достойно. По каким уж сусекам скребла мама и у кого из соседей одалживалась по мелочам, я знать не знаю. Всё очень бюджетно, разумеется, но выглядит неплохо, а на вкус, так и совсем хорошо!
— Ничего хорошего я вам сказать не могу, — скорбно сообщил адвокат едва ли не с порога, потроша кожаную папку и близоруко щурясь на напечатанный от руки текст, — Где же…
Отыскав очки у себя же на лбу, он воспрял, и, показывая родителям разного рода параграфы, ссылки и постановления, бойко зачастил, выплёвывая слова едва ли не с пулемётной частотой.
— А это… — мама, ничуть не стесняясь, тычет пальцем в бумаги, прерывая словоизвержение Ивана Натановича, и юрист, будто споткнувшись, начинает пояснять.
— А разве… — через несколько минут приходит очередь отца, и снова…
Я пока вопросов не задаю, но слушаю внимательно, и даже не сколько слушаю, столько смотрю, отслеживая мимику адвоката.
— … так, так, — кивает мама, слушая разъяснения Ивана Натановича, — а вот это?
— Не могу, разумеется, настаивать, но мне кажется, в настоящее время лучше отступить, — мягенько, но настойчиво продавливает свою линию адвокат, поправляя на вмятой переносице большие роговые очки.
— Да-да-да! — спешно перебил он сам себя, — Понимаю, всё понимаю! Но и вы поймите — политическая обстановка сейчас не располагает…
Он чертовски убедителен, и…
— … как будто лично в этом заинтересован, — негромко сообщаю отцу, отозвав его глазами. Он хмыкнул было, но, чуть помедлив, достал пачку папирос и спички.
— Думаешь? — одними губами спросил отец, спрятавшись в этот момент за сложенными лодочкой ладонями и впустую тратя спичку, даже не думая прикуривать.
— Угу, — киваю я, и так же, одними губами, — присмотрись!
В подробности я вдаваться не стал — какие там, к чёрту, положения ног и корпуса, мелкой моторики и мимики, не всегда соответствующей сказанному…
Во-первых, я могу и ошибаться! Несмотря на оконченные когда-то курсы и прочитанные книги по психологии, понимаю в этой кухне на уровне едва ли сильно отличном от дилетантского.