Чужой среди своих 3 (СИ)

Наставник, занятый увлекательным делом, не слышит, он весь в азарте, в борьбе…
— … а я тебя кумой! — и летят засаленные карты на фанерку, положенную на поддоны.
— Петрович! — осторожно обходя игроков, рассевшихся с картами и разговорами на полу подсобки, подхожу к нему и наклоняюсь.
— А? Чего тебе? — наконец-то реагирует тот, пряча зачем-то карты на доли секунды.
— Я в столовую не приду сегодня, не жди! — повторяю терпеливо.
— А чего так? — вскидывает тот бровь, и, заведя за спину мускулистую, на зависть иному гиревику, руку, чешет старый шрам в районе лопатки.
— Дела! — сообщаю, подавив некстати вспыхнувшее раздражение, — С другом договорились встретиться.
— А, ну давай… — потеряв ко мне интерес, Петрович продолжил прерванную игру и разговор о посиделках с удочкой на зорьке, и я не совсем понял из обрывков фраз, что же в таком времяпрепровождении важнее — сама рыбалка поутру, когда природа расцветает, или припрятанная в камышах банка с пивом.
Да и сложно что-то понять в этой мешанине слов и смыслов, когда в одной куче крести, пики, зорька и окушки, а поверху — подмигивания, вздохи и междометия, понятные, наверное, только тем, кто давно в компании и привык в подобной манере общения. Я даже не пытаюсь…
Выйдя из проходной, сразу нагибаю голову и закутываю, насколько это возможно, нижнюю часть лица мохеровым шарфом. Ветер не то чтобы очень сильный, но пронзительный и пробирающий до самых глубин души, как голоса деревенских исполнительниц русских народных песен.
Ныряю в метро с нескрываемым облегчением, сразу же, по входу, расстёгивая пальто и снимая вязаную шапку в карман. Народу немного, что не удивительно в разгар рабочего дня, так что в вагоне, приветливо растворившем двери напротив меня, есть свободные места, и что поразительно — никаких бабок!
Невольно привлекает внимание упитанный дядька номенклатурного вида, в шапке-пирожке из каракуля, багровомордый и потный, сидящий напротив меня с пузатым, раздувшимся кожаным портфелем, явно из трофейных, озабоченно листает какие-то бумаги. Вид у него такой, что ещё чуть — и не то орать начнёт на кого-то, не то с инсультом прямо здесь загнётся.
Вышел на Кропоткинской, и, пригнувшись навстречу ветру с колючим снегом, добежал до уговоренной чебуречной. С трудом распахнув массивную дверь с тугими пружинами, ввалившись во вкусно пахнущее нутро советского общепита.
Впрочем, принюхавшись, я несколько изменил своё мнение. К запаху свежих чебуреков примешивается тонкая струйка чего-то давным-давно закисшего, несвежего, и, щедро, въевшийся насмерть запах табака.
— Отряхнись! — рявкнула на меня некогда миловидная, но изрядно раздобревшая подательница благ, и видом, и характером, схожая с заветрившимся пирожком, — Вон веник стоит, в углу! Всему вас…
' — Клиентоориентированность! — усмехаюсь мысленно, отряхивая снег огрызком грязного, донельзя замусоленного веника, пока продавщица продолжает свой монолог, нимало не заботясь тем, что с ней никто не спорит, — С! Совок!'
За дальним столиком дремлет с надгрызенным чебуреком какой-то ханыга, вида самого пропащего и забубенистого. Увидев меня, он оживился было, но разглядев неподходящий для компании возраст, тут же потух, и, вонзив в чебурек остатки зубов, так и застыл, не то задремав, не то погрузившись в похмельные мысли.
Пройдясь, с некоторым сомнением выбрал стол, показавшийся мне чуть менее грязным и липким. Сейчас ещё ничего, а вечером и в выходные они постоянно залиты бульоном от чебуреков, и протираются, если протираются вообще, перманентно грязной и липкой тряпкой.
— Два чебурека, пожалуйста, — прошу недовольную тётку, подойдя к прилавку, — и кофе!
Денег даю ровнёхонько, потому как сдачу здесь, в общем-то, получить можно, но эти липкие медяки мне омерзительны. Руки после них либо мыть, либо долго оттирать о пальто.
Устроившись за столиком рядом со стойкой, но чуть в стороне, у стены, с некоторым сомнением поглядел на чебурек, свисающий одним краем с тарелки на грязный стол, и начал есть. Несмотря на всю антисанитарию, довольно вкусно. Мяса, конечно, не докладывают, да и то, что кладут, скорее жир, жилы и лук с бульоном, но рецепт отработанный, и если не частить с посещением такого рода заведений, гастрит здесь не заработаешь.
 
Сняв пальто, набрасываю его на плечи, делаю глоток кофе, отдающего желудями, картоном и словом «эрзац», вгрызаюсь в чебурек. Вкусно! Впрочем, я неприхотливый, для меня и котлеты из школьной столовой, состоящие из кулинарного жира, жил и чёрного хлеба — вполне себе еда, пахнущая детством и ностальгией.
Чебуречная постепенно начинает наполняться посетителями, всё больше мелкими служащими из расположенных по соседству контор. Народ, который ходит обедать в чебуречную, довольно-таки специфический, всё больше из холостых, неприкаянных и пьющих.
Мельком замечаю бутылку под соседним столом. Брылястый мужик, воровато оглядываясь и перемигиваясь с соседями, разливает в стакан из-под наспех выпитого чая. Все видят, все понимают, но это правила игры — вот так вот, воровато, озираясь по сторонам.
Потом, заранее поморщившись, хапнуть «писярик», прикусив чебурек, который нужно сперва вдохнуть, и только потом — зажевать. Ну, им так вкусно… и кто я такой, чтобы осуждать?
Оглянувшись на сквозняк от входной двери, машу рукой Буйнову, и тот, не помешкав, подлетел, протягивая руку.
— Грязные, — предупреждаю его.
— А… сейчас такие же будут, — отмахивается тот, встряхивая кудрями и пожимая руку. Порывшись в карманах, он достал потрёпанный бумажный рубль с профилем Ленина, поспешив обменять его на чебуреки и кофе. Кофе здесь дрянь, да… но чай ещё хуже, хотя казалось бы!
Вот, к слову, одна из проблем — к еде я, в общем-то, неприхотлив, хотя предпочитаю есть вкусно, а не «в общем». А вот с чаем и кофе — засада! Здесь у меня с какого-то хрена прорезался изысканный вкус, чуть не сомелье!
Если кофе, и вполне приличный, достать в Москве не слишком трудно, то вот с чаем — полный швах! Грузинский, это… пыль горных дорог, и не мной определение придумано. Есть ещё «со слоном», и он более-менее приличный, если с лимоном, но по мне — скорее менее…
Сашка, оттиснувший плечом от нашего столика какого-то мужичка, поставив на стол тарелку и стакан.
— Занято, отец! — беззлобно сказал он, — С другом вот встретились поесть!
Он парень крепкий и улыбчивый, и это сочетание работает неплохо, так что «отец» даже не ворчит. Благо, свободных мест за столиками хватает, это вечером здесь час-пик, не протолкнёшься.
— Вот… — выкладываю перед Буйновым тетрадь в клеенчатом переплёте, — пронумеровано. Исходник, буквальный перевод, и попытки переложить их на поэзию.
Он угукает, быстро перелистывает тетрадь, кивает чему-то своему, и, положив тетрадь между нами, принимается за еду.
— Перелистни, — просит он чуть погодя, и я, облизнув пальцы, листаю до нужной страницы. Пару минут спустя я доел чебуреки, оставив от них хвостики, и включился в работу по полной — листая, объясняя и напевая…
— Слышь, ты! Студент! — не сразу понимаю, что обращаются ко мне. Буфетчица, уперев в толстые бока руки-окорока, недовольно смотрит на меня, назревая лицом на скандал, — Поел, и вали!
— Не ругайся, красавица! — тут же реагирует Буйнов, поворачиваясь к ней и начиная плести словесные кружева.
— Ой… — не сразу, но она узнаёт его, — это же вы, да?
— Это я, — серьёзно ответил Саша, а я с трудом удержался от всхрюкивания — только что мегера грозная, и вот уже она — маленькая кокетничающая девочка. А мимика… а жесты…
… и вот она уже выпорхнула из-за прилавка, протёрла нам стол сперва тряпкой, потом передником…
— Кофе, — пару минут спустя сообщила она торжественно, ставя на наш стол, и понижая голос… — настоящий, бразильский! Нет-нет… какие деньги⁉ Угощаю!