ОПГ «Деревня» 3 (СИ)

Выпустив пар на деревенских куртизанках отведя душу, казнив приспешников эксплуататоров, крестьяне под управлением штаба восстания — занялись созидательной деятельностью. Уничтожили барщину, национализировали винокуренные и другие заводы, приступили к разделу земли. Начали создавать свободную организацию мелких крестьянских производителей. Большинство священников примкнуло к восставшим, поддержав народный порыв и чаяния. И смягчив последствие бунта своим присутствием и увещеваниями — так барские усадьбы жечь и громить не стали.
В это время ходоки, наконец то добравшиеся до столицы — сидели в холодной. И только находившееся под личным контролем императора дело о Брянском восстание — уберегло их от истязаний и допросов с применением пыток. Павел Петрович, немыслимое дело — лично опрашивал выборных от крестьянского схода. Шепотки об этом ходили вначале во дворце, затем выплеснулись на улицы столицы. Тревожа умы и заставляя наиболее прозорливых призадуматься. А в конце января государь-император лично отбыл на Брянщину, сопровождаемый отрядом солдат под командованием генералиссимуса Суворова, со словами: «Опять Комаринская волость отличилась с бунтом…»
22 января в Радогощь прибыл орловский губернатор Квашнин-Самарин вместе с Ахтырским полком во главе с генералом Линденером. Квашнин-Самарин попробовал увещевать собравшихся крестьян, вооруженных дрекольем и сельхозинвентарем, но толпа была непреклонна, заявив что «они тому только указу повиноваться будут, который будет подписан его императорским величеством, а он, губернатор, и полк подкуплены их управителем и помещиком».
Когда один из гусарских эскадронов попытался приблизиться к винокуренному заводу и конторе, то крестьяне «начали бросаться камнями и дубьём, стреляли из ружей». Не уговорив восставших разойтись, губернатор, «видя столь твёрдое в злых намерениях стояние», вынужден был уехать из Радогощи, не решаясь «употребить силу оружия».
В той истории Павел отстранил Квашнина-Самарина от занимаемой должности за проявленную нерешительность, а восстание потопили в крови. Под руководством нового губернатора и фельдмаршала Репнина. Здесь же Павел, приехавший в самом конце января — удостоил беседы, поблагодарил его за благоразумие и сбережение жизни подданных: «Хвалю, Александр Петрович! И впредь не потакай помещикам, кои своих крепостных до крайности доводят, сами в праздности пребывая!»
Графа и княгиню, нижайше просивших аудиенции — оной нехотя удостоил. Был неласков и груб:
— Вы как так довели моих исправных налогоплательщиков, что они от тягот и несправедливости на бунт осмелились⁈
— Подлый люд, ваше величество! — Угодливо сваливал всю вину за произошедшее, не распознавший вовремя, откуда ветер дует, Апраксин. — Быдло-с! Никакой благодарности!
Голицына, оказавшаяся умней — безмолвно стенала, всем своим видом изображая вселенскую скорбь, не выпуская из рук платка. Граф, упорствуя в заблуждениях — валил вину на всех, кроме себя любимого. Павел Петрович, с невозмутимым видом, тщательно контролируя себя — выслушал эти потоки словоблудия и заключил: «Сам поеду разбираться, не обессудьте, коли сами виноваты!» — И ввернул одно из выражений потомков, перенятое от купца: «Лососнете тунца!»
Оставив земледельцев в смятении и неопределенности — с губернатором и ходоками, приведенными в приличный вид, отправились разбираться на месте. Посетили и Брасово, и Радогощь — приведя в изумление собравшихся крестьян. Священники, примкнувшие к восставшим — расстарались, в церквях устроили благодарственные молебны, царя батюшку встречали с иконами и хоругвями.
Павел Петрович, на которого внешний вид «бунтующей» волости оказал благоприятное впечатление — находился в тяжелых раздумьях: «Дома целы, даже поместье стоит нетронутое. Поголовного пьянства не наблюдается, народ воодушевлен и с радостью меня встречает, как избавителя. Нет, правильный я курс выбрал, благодаря подсказкам потомков…»
Вызвал на беседу предводителей восставших, крестьяне поначалу пали на колени: «Нет у нас головарей, ваше величество, всем миром сподобились!» Однако пущенные в народ бывшие ходоки Андрей Миронов и Конон Чернов прояснили ситуацию, доведя до общества, что государь-император вполне вменяемый и руководителей ищет не для того, чтоб покарать. И уже к вечеру Куркин с Черновым пали ниц в шатре Павла Петровича.
 
Битый час понадобился на то, чтоб привести руководство восставших в чувство для ведения вразумительного диалога. Павел уж отчаялся добиться от них толка и стал склоняться к мнению, высказанном Апраксиным, о подлом сословии, неспособном к жизни без твердой руки. Как Емельян с Иваном, удостоверившиеся что рвать ноздри и бить батогами их не будут — разговорились.
Поведали государю-императору о своем видении жизни без помещиков, поразив того проработанной стратегией дальнейшего экономического развития. И рассказом о уже сделанных шагах в этом направлении. «И это без образования!» — С горечью констатировал Павел Петрович: «Даже странно, как они ещё больше ста лет ждать будут, прежде чем исправить это несправедливое положение со своим крепостничеством…»
Вспомнил свидетельства потомков, о своих «аттракционах невиданной щедрости» в той истории, где раздавал крепостных с землей фаворитам не скупясь и озлился.
— В общем так, пять лет вам даю на обустройство и доказательство того, что сможете прожить без помещиков и исправно платить подати! Александр Петрович, — кивнул на присутствующего здесь губернатора. — лично пригляд держать будет. И вы уж не осрамите меня в своем начинание! Дальше, ходоки ваши, Конон Чернов сродственник твой?
— Брат родной! Не вели казнить! — Вновь повалился на ковер, устилающий пол шатра Емельян. — Всем миром выбирали, мало кто соглашался ехать челом бить!
— Это хорошо, что брат! Вот его, второго выборного и еще несколько человек посмышленней подберите, до десятка включительно. Поедут на полгода на Урал, на учебу. — Успокоил его император. — Освоят новые приемы обработки земли, привезут семена овощей и культур, кои здесь возделывать начнете. И сельскохозяйственные орудия, что жизнь крестьян облегчат. Вы у меня теперь будете как образцово-показательное хозяйство, под надзором и контролем, с передовыми методами управления. И дюжин пять люда подберите с семьями, коих туда же отправлю на житье. Проезд и обустройство на месте оплатит казна, там их никто не закабалит. А для общественности объявим, что виновники бунта найдены и наказаны. Помещики, за нерадение и пренебрежение нуждами тех, о ком заботиться обязаны — лишены владений и крепостных, бунтовавшие наиболее яро — сосланы. А если бабы есть вдовые, тех без счета давай, там их замуж за солдат Александра Васильевича отдадим и на приданное не поскупимся.
Иван с Емельяном, не сговариваясь — снова пали ниц, обоим одновременно пришла в голову мысль удачно пристроить блядей, оставшихся от Апраксина. А то ведь того, к работе они непривычные, в сложившейся ситуации освоились. Жить дальше как то надо, вот и жили как привыкли, а из-за них через день свары среди молодежи. Да и у старшего поколения в семьях разлады…
В Орле с бывшими землевладельцами император особо не рассусоливал:
— Люди вами поставленные, мздоимствовали, вводили холопов в скотское состояние. Считаю это прямым умыслом во зло мне, так как все в империи мои подданные! По существу есть что возразить?
— Как же так, ваше величество! — Растерянно залепетал Апраксин. — Ведь земли те с людьми моим предкам за заслуги вашими были пожалованы⁈
— Вот именно, что вашим предкам за заслуги! А что ты сделал для России лично⁈ — Император, уже всё для себя решивший, не церемонился.
— Позвольте, но ведь и в свет выезжать надобно, и балы устраивать! — Граф так и не понял того, что ситуация давно и бесповоротно изменилась. И отнюдь не в его пользу. — Вина на управляющих и сотских лежит, с них надобно спрашивать! И старосты вороватые!
— А их смерти предали, за грехи эти. — Успокоил его Павел Петрович. — А виновников смертоубийства я к ответственности призвал, сошлю на Урал. А за собой, стало быть граф ты вины не чувствуешь⁈ — Тут император обнаружил в себе талант стихосложения и подвел итоги. — Сегодня выезд, завтра бал, вот так ты все и проебал! Имение твое по второму кругу заложено, а ты вместо того, чтоб радеть о своем добре и его преумножении — всё по ветру пустил! Ты казну империи в убытки ввел, тебя под суд по хорошему надо отдавать, пшел вон!