Санкция «Айгер». Две мертвые китаянки

Таков был владелец гостиницы, которому звонил Ухл, прежде чем скрыться в своей норе в Китайском квартале.
Мне не доводилось видеть Конирса, Дику тоже. В конверте находилось несколько фотоснимков в фас и профиль, сделанных во время его пребывания в тюрьме Сан-Квентин. И еще одна групповая фотография, сделанная в Сиэтле: щегольски одетый Конирс, в вечернем костюме, с фальшивым японским орденом на груди, стоящий среди нескольких японцев, которых он околпачил; любительский снимок, сделанный как раз в тот момент, когда он намеревался вести свои жертвы на убой.
По фотографиям видно было, что это человек незаурядный — внушительная фигура, важная мина, твердо очерченная нижняя челюсть и хитрые глаза.
— Думаешь, что сумеешь его опознать?
— Надеюсь.
— Допустим, ты пойдешь туда и разузнаешь насчет номера там или по соседству, чтобы иметь возможность наблюдать за гостиницей. Может быть, время от времени тебе удастся проследить за этой пташкой.
На всякий случай я сунул одну фотографию в карман, а остальные убрал обратно в конверт и отправился к старику.
— Я устроил номер с бюро по найму. Некто Фрэнк Пол, владелец ранчо в окрестностях Мартинеса, явится в десять часов утра в четверг и сделает что нужно.
— Отлично. А я нанесу визит в Китайский квартал. Если в течение нескольких дней от меня не будет никаких вестей, не забудьте попросить подметальщиков улиц обратить внимание на то, что они подметают, ладно?
Старик пообещал исполнить мою просьбу.
Китайский квартал Сан-Франциско начинается от торгового квартала на Калифорния-стрит и тянется на север до самого Латинского квартала; ширина его составляет два жилых блока, а длина — шесть.
До пожара на этих двенадцати улицах проживало почти двадцать пять тысяч китайцев. Не думаю, чтобы теперь там проживала хотя бы треть от прежнего количества.
Грэнт-авеню — главная улица и становой хребет этого квартала — почти на всем протяжении заполнена магазинами с разными дешевыми, броскими товарами и огоньками бесчисленных ресторанчиков, где туристам подают рис с луком, а грохот американского джаза заглушает писклявые звуки китайской флейты. Немного подальше мишурный блеск исчезает и можно почувствовать запах настоящих китайских блюд, уксуса и разных сушеных приправ. А если оставить позади несколько больших улиц и всякие туристские приманки, есть шанс действительно кое-что увидеть — хотя не все может понравиться.
Что касается меня, то, свернув с Грэнт-авеню на Клэй-стрит, я зашагал прямиком на Споффорд Эли, отыскивая глазами дом с красными ступеньками и красными дверями, который, по словам Сиприано, принадлежал Чан Ли Чину. Признаюсь, что, проходя мимо Беверли-плейс, я на минутку остановился, чтобы осмотреться. Мой филиппинец доложил мне, что именно здесь проживают пришельцы и что, по его мнению, дом этот может сообщаться с домом Чан Ли Чина; Дик Фоули следил за Ухлом как раз с этого места.
Однако мне не удалось отгадать, какой именно дом принадлежал Чан Ли Чину. Четвертый вход, считая от шулерского притона Джайра Квона, так сказал Сиприано, но я понятия не имел, где находится этот притон. На Беверли-плейс царили тишина и спокойствие. Какой-то жирный китаец устанавливал перед своей лавкой ящики с зеленью. С полдюжины маленьких китайчат играли в шарики посреди мостовой. На другой стороне улицы блондин в твидовом костюме поднялся по шести ступенькам из подвала на тротуар, а за его спиной на мгновение мелькнуло накрашенное лицо китаянки, закрывавшей за ним дверь. Немного дальше, перед одним из писчебумажных магазинов, рабочие выгружали из грузовика рулон бумаги, а обтерханный гид вывел четверых туристов из китайского храма Королевы Неба, помещавшегося над главной резиденцией Сью Хина.
Я двинулся дальше и на Споффорд Эли без труда отыскал нужный дом. Это было обшарпанное здание со ступеньками и дверями цвета засохшей крови. Окна были наглухо забиты толстыми досками.
От окружающих домов он отличался тем, что на первом этаже не было ни одного магазина или конторы. Дома, предназначенные исключительно для жилья, — большая редкость в Китайском квартале, почти всегда первый этаж служит для торговли и добывания денег, а живут в подвалах или на верхних этажах.
 
Я поднялся по трем ступенькам и постучал в дверь костяшками пальцев.
Ответа не последовало.
Я постучал опять, сильнее. Снова никакого ответа. Я сделал третью попытку, и на этот раз мое упорство было вознаграждено: внутри дома что-то заскрипело.
После по меньшей мере двух минут скрипения и шуршания дверь приоткрылась сантиметров на пятнадцать.
В образовавшуюся над тяжелой цепочкой щель на меня глянул раскосый глаз, и я увидел кусочек темного, сморщенного лица.
— Что нужно?
— Я хочу увидеться с Чан Ли Чином.
— Не понимать.
— Не болтай ерунды! Закрой дверь и сбегай к Чан Ли Чину, скажи, что я хочу поговорить с ним.
— Не может! Не знает Чана.
— Скажи ему, что я здесь, — повторил я, поворачиваясь спиной. Затем уселся на верхней ступеньке и, не оглядываясь по сторонам, произнес: — Я буду ждать.
Когда я достал сигареты, за моей спиной воцарилась тишина. После этого дверь бесшумно закрылась и за ней вновь послышались скрип и шорох. Я выкурил одну сигарету, потом другую, время шло, но я пытался делать вид, что для меня оно не существует, надеясь в глубине души, что этот желток не собирается делать из меня идиота и не заставит сидеть здесь до полного изнеможения.
Мимо меня по улице проходили китайцы, шаркая по тротуару ногами в американской обуви, которая никогда не бывает им впору. Некоторые с любопытством поглядывали на меня, другие не обращали ни малейшего внимания. После того как я даром потерял больше часа, за дверью послышалось знакомое шуршание.
Звякнула цепочка, и дверь отворилась. Я не повернул головы.
— Уходи отсюда. Чана нет.
Я промолчал. Если он не намерен меня впускать, ему придется примириться с тем, что я по-прежнему буду здесь торчать.
Пауза.
— Что хочет?
— Я хочу увидеться с Чан Ли Чином, — произнес я, не поворачивая головы.
Снова последовала пауза, закончившаяся стуком цепочки.
Швырнув на землю окурок, я поднялся и вошел в дом, успев рассмотреть в полумраке дешевую, обшарпанную мебель. Мне пришлось дожидаться, пока китаец накладывал на дверь четыре скобы толщиной в руку, а затем навешивал на них замок. После этого он кивнул мне головой и, шаркая ногами, пошел вперед — маленький, сгорбленный человечек с лысой желтой головой и шеей, напоминавшей кусок старого каната.
Из прихожей он провел меня в еще более темную комнату, затем в коридор и вниз, по скрипучим, разболтанным ступенькам. Я ощущал сильный запах затхлой одежды и влажной земли. Некоторое время мы шли в темноте по земляному полу, затем повернули налево, и я почувствовал под ногами бетон. Еще дважды мы поворачивали в темноте, потом по ступенькам из неструганого дерева поднялись в коридор, довольно ярко освещенный электричеством.
Мой провожатый отворил какую-то дверь, и мы прошли через комнату, в которой тлели кусочки ладана и при свете масляной лампы можно было рассмотреть маленькие красные столики, заставленные чашками, а на стене — деревянные таблички, покрытые китайскими иероглифами. Через дверь в противоположной стене мы вступили в полный мрак, так что мне пришлось схватиться за полу просторного голубого халата моего провожатого.
С начала нашего путешествия он ни разу не обернулся, мы не обменялись ни словом. Эта беготня по лестницам вверх и вниз, то влево, то вправо, показалась мне неопасной. Если это тешит старика — пожалуйста! Я был уже изрядно сбит с толку и не имел ни малейшего понятия, где нахожусь. Но я не слишком огорчался. Если они намерены зарезать меня, знание географического положения мне не поможет. А если мне суждено выбраться отсюда живым и здоровым, то все равно, каким путем.
 
Было еще много блужданий по кругу, восхождений по лестницам и нисхождений вниз и тому подобных глупостей. Мысленно я прикинул, что нахожусь здесь уже добрых полчаса, но никого, кроме своего провожатого, еще не видел.