Санкция «Айгер». Две мертвые китаянки

Он рубил снова и снова.
И вдруг она лопнула. Секунду оба тела падали вместе, потом Жан-Поль полетел дальше один. Когда ребра Джонатана затрещали под дернувшимся и крепко стиснувшим его лассо, он потерял сознание от боли. И в этом было милосердие судьбы, потому что удара о скалу он не почувствовал.
  
ЦЮРИХ, 6 августа
 
Джонатан лежал в кровати в своей стерильной каморке в огромном, похожем на лабиринт ультрасовременном больничном комплексе. Ему было до смерти скучно.
— …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать вниз. Вверх — одна, две, три, четыре, пять…
Терпеливо и сосредоточенно он высчитывал среднее число дырок в каждом квадратике акустической плитки, которой был выложен потолок. Удерживая эту цифру в памяти, он начал считать плитки вдоль и поперек, затем перемножать, чтобы получить общее число плиток. Это общее число он намеревался умножить на число дырок в каждой плитке, чтобы получить, в конце концов, общее число дырок во всем потолке!
Ему было ужасно скучно. Но скука эта длилась всего несколько дней. Большую же часть своего пребывания в больнице он был слишком погружен в страх, боль и благодарность за то, что остался в живых. Лишь однажды за время поездки вниз от окошка станции, он в тумане выплыл на поверхность сознания.
Раскачиваясь и скрежеща, поезд катил по тоннелю, и Джонатан испытал почти дантовское смешение света и движения. Сквозь рябь более или менее отчетливо проступало лицо Бена, и Джонатан, еле ворочая языком, проговорил:
— Я ничего не чувствую ниже пояса.
Бен пробубнил что-то утешительное и растворился.
Когда Джонатан вновь соприкоснулся с действительностью, Данте уступил место Кафке. Над ним пробегал белейший потолок, а механический голос перечислял врачей по фамилиям. Накрахмаленный белый женский торс, перевернутый вниз головой, склонился над ним и покачал головой, похожей на яблоко в тесте. Его еще быстрее повезли дальше. Потолок остановил свой головокружительный бег, и где-то поблизости мужские голоса заговорили быстро и серьезно. Он хотел сказать им, что ничего не чувствует ниже пояса, но это, похоже, никого не интересовало. Они срезали шнурки с его ботинок и стали стягивать с него штаны. Медсестра зацокала языком и сказала, мешая сострадание со рвением:
— Это, вероятно, придется отрезать.
Нет! Это слово мгновенно родилось в мозгу Джонатана, но он потерял сознание, так и не успев сказать им, что предпочел бы умереть.
В конце концов, они спасли тот палец на ноге, о котором говорила медсестра, но до того Джонатан пережил несколько дней сильной боли, привязанный к кровати под пластиковым тентом, где его обмороженные конечности пребывали в чистом кислороде. Единственное облегчение, которое он получал в эти дни мучительной неподвижности, заключалось в ежедневном обтирании ваткой, смоченной спиртом. Но даже и в этой передышке были моменты продуманного унижения — мужеподобная медсестра, проделывавшая эту процедуру, неизменно обходилась с его гениталиями так, будто это были дешевые побрякушки, под которыми надо вытереть пыль.
Его ранения были многочисленны, но несерьезны. В дополнение к обморожению у него был сломан нос от удара о труп Жан-Поля, два ребра от сдавливания лассо, и еще он получил легкое сотрясение при ударе о скалу. Медленней всего заживал нос. Даже когда его выпустили из кислородной палатки, а ребра зажили до того, что пластырь начал причинять скорее неудобство, чем боль, широкая повязка через переносицу продолжала мучить его. Он даже читать не мог — белый бинт настолько отвлекал взгляд, что приходилось сильно косить.
Но больше всего его донимала скука. Никто к нему не приходил. Бен не сопровождал его в Цюрих. Он остался в отеле, занимаясь оплатой счетов, розыском и перевозкой мертвых. Анна тоже осталась в отеле, и они несколько раз переспали.
Скука была столь велика, что Джонатан даже сподвигнулся дописать статью о Лотреке. Но перечитав написанное на другое утро, он застонал и выбросил статью в корзину рядом с кроватью.
 
Восхождение закончилось. Айгерские пташки разлетелись на юг, по своим уютным гнездышкам, до поры до времени насытившись впечатлениями. Репортеры покрутились поблизости пару дней, но, когда стало ясно, что Джонатан выживет, они вылетели из города, шумно махая крыльями, как стервятники, у которых отобрали кусок падали.
К исходу недели восхождение уже перестало быть новостью, и вскоре внимание прессы полностью переключилось на самое шумно разрекламированное событие десятилетия. Соединенные Штаты запустили двух деревенских пареньков со смущенными ухмылками на Луну, каковым достижением нация стремилась привить мировому сообществу новое почтение к космическим дистанциям и прогрессу американской технологии.
За все это время он получил единственное письмо — открытку от Черри, одна сторона которой была целиком покрыта почтовыми штампами и марками, свидетельствующими о том, что открытка пропутешествовала из Лонг-Айленда в Аризону, обратно на Лонг-Айленд, в Кляйне Шайдегг, в Сицилию, в Кляйне Шайдегг и в Цюрих. Сицилия? Вначале буквы были крупные, овальные, затем все мельче и убористей — ей явно не хватало места.
«Потрясающие новости!!! Наконец-то я избавилась от того бремени (гм-гм), которое так долго влачила! Избавилась и избавилась! Умопомрачительный мужчина! Скромный, нежный, смирный, остроумный — и любит меня. Все случилось вот так (здесь мысленно щелкни пальцами)! Встретились. Поженились. Трахнулись. Именно в такой последовательности! Куда катится мир? Ты упустил свой шанс. Теперь хоть все глаза выплачь! Боже, Джонатан, он великолепен! Мы поселились у меня. Заходи к нам, когда вернешься. Кстати о доме: я заходила от случая к случаю — убедиться, что никто его не украл. Никто его не украл. Но есть и плохие новости. Мистер Монк уволился. Получил постоянное место в Управлении национальных парков. Как Аризона? Избавилась, слышишь?! Когда вернешься, все об этом расскажу.
Ну ладно, как там в Швейцарии?»
Шлеп.
Джонатан лежал, глядя в потолок.
В первый же день, когда был снят запрет на посещения, его посетил гость из американского консульства. Маленький, толстый, с зачесанными на лысину длинными волосами, с лягушачьими глазками, блестящими из-за очков в стальной оправе, гость относился к тем неприметным личностям, которых постоянно вербует ЦИР именно потому, что они совсем не соответствуют расхожим представлениям об облике шпиона. Таких людей ЦИР использует столь последовательно, что они давно уже превратились в стереотип цировца, и любой иностранный агент вычислит их в толпе с первого взгляда.
Посетитель оставил маленький магнитофон новой модели, принятой на вооружение ЦИРом. В ней кнопки записи и воспроизведения поменяли местами, и в режиме воспроизведения обе кнопки срабатывали одновременно, так что запись стиралась по мере воспроизведения. Эта модель была заметно лучше предшествующей, куда более конспиративной, где запись стиралась еще до воспроизведения.
Как только Джонатан остался один, он снял крышку магнитофона и нашел на ее тыльной стороне приклеенный липкой лентой конверт. Это было подтверждение из его банка. В замешательстве он нажал кнопку воспроизведения, и из маленького динамика раздался голос Дракона, еще более тонкий и металлический, чем обычно. Стоило лишь закрыть глаза, и перед ним предстало слабосветящееся в темноте лицо цвета слоновой кости и розовые глаза под густыми ватными бровями.
 
— Мой дорогой Хэмлок… Вы уже открыли конверт и обнаружили — с удивлением и, как я полагаю, с удовольствием, — что мы решили выплатить вам полную сумму, несмотря на сделанное нами ранее предупреждение вычесть из нее некоторые наиболее возмутительные и расточительные ваши траты… Я считаю, что это более чем справедливо в свете тех неудобств, которые вам пришлось претерпеть при выполнении задания… Нам представляется очевидным, что вам не удалось спровоцировать объект на саморазоблачение и потому вы избрали надежный, хотя и прискорбно неэкономичный способ — санкционировать всех троих… Но вы всегда отличались расточительством… Мы полагаем, что устранение месье Биде имело место во время вашей ночевки на горе, под прикрытием темноты… Как вам удалось ускорить смерть двух остальных, нам неясно, да и не особенно интересно…