Санкция «Айгер». Две мертвые китаянки

После длительного молчания он заговорил:
— Пойдемте со мной. Я хочу вам кое-что показать. Она последовала за ним в дом.
— Знаете, во всем этом есть что-то от фантасмагории, — сказала она, когда он извлек ключ из самой глубины ящика кухонного стола и повел ее вниз по полувинтовым каменным ступеням. — В катакомбы? Может быть, в яму с негашеной известью в подвале? Что я о вас на самом деле знаю? Возможно, мне следовало бы запастись кусочком хлеба и бросать крошки, чтобы потом выйти назад.
Джонатан включил свет и пропустил ее вперед. Она прошла мимо него, притягиваемая источаемой стенами волшебной силой картин.
— Ого! Господи! О, Джонатан!
Он сидел в рабочем кресле и глядел на нее. Она двигалась от полотна к полотну в неровном, пульсирующем ритме: очередная картина притягивала ее, а предыдущая не отпускала от себя. От удовольствия и восторга она даже жужжала — такие звуки издает проголодавшийся ребенок, когда уминает завтрак в одиночку.
Исполненная зрительными впечатлениями, она села на резной фортепианный табурет и некоторое время смотрела вниз, на кашанский ковер.
— Вы неподражаемый человек, Хэмлок.
Он кивнул.
— И все это — вам одному… Этот дом, страдающий манией величия, эти… — Она широко повела рукой, повторяя этот же жест глазами. — И все это вы держите при себе.
— Я исключительный эгоист. Хотите шампанского?
— Нет.
Она вновь опустила глаза и печально покачала головой.
— И это все для вас так важно… Даже важнее, чем убеждал меня мистер Дракон.
— Да, важно, но…
…и оба замолчали на несколько минут. Она не поднимала глаз, а он, после первого ошеломленного взгляда на нее, пытался ослабить свой гнев и замешательство, заставляя себя смотреть только на картины.
Наконец он вздохнул и, оттолкнувшись, встал с кресла.
— Так, мадам, пожалуй, отвезу-ка я вас на станцию. Последний поезд, знаете ли… — Громко начав, он закончил еле слышным шепотом.
Она послушно пошла вслед за ним по каменным ступеням. Пока они были в галерее, наверху разразилась жуткая гроза, которую они даже не слышали. Теперь они поднимались как бы сквозь слои нарастающего, но еще приглушенного шума — дождь металлом стучал о стекло, ветер выл, что-то хлопало, как флаг на ветру, вдалеке басовито ворчал гром.
На кухне она спросила:
— У нас хватит времени на бокал шампанского, который вы мне недавно предлагали?
Он прикрыл свою боль сухим холодом вежливости.
— О, разумеется. В библиотеке?
Он понимал, что и она расстроена, и постарался добить ее, используя в качестве дубинки подчеркнуто искусственную нарочитую светскость. Он весело болтал о нехватке транспортных средств в этой части Лонг-Айленда, об особых трудностях, вызванных грозой. Они сидели в тяжелых кожаных креслах, лицом друг к другу — а дождь под прямым углом лупил по витражам, стены и пол рябили красным, зеленым, голубым. Джемайма вмешалась в поток его речей, направленных лишь на то, чтобы исключить всякую возможность настоящего общения.
— Мне, наверное, не следовало вас так сразу ошарашивать, Джонатан.
— О? А как же вам следовало меня ошарашить, Джемайма?
— Я не могла продолжать… не могла, чтобы мы продолжали… оставляя вас в неведении. А более мягкого способа я найти не могла…
— Могли бы огреть меня кирпичом, Джемайма, — предложил он и рассмеялся. — На меня, наверное, затмение нашло. Что-что, а голову вскружить вы умеете. Мне давно бы следовало понять, что никакого совпадения тут быть не могло. Вы на самолете в Монреале. Вы в такси около конторы Дракона… Как все планировалось, Джемайма? Вы должны были распалить во мне желание, распалить до белого каления, а потом отказывать мне, пока я не соглашусь провести для Дракона эту санкцию? Или вы собирались нашептывать мне в ухо коварные речи, пока я лежал бы расслабленный и блаженный после совокупления?
— Нет, все гораздо примитивнее. Мне было велено украсть деньги, полученные вами за последнюю санкцию.
— М-да, прямо скажем, лобовой подход.
— Я видела — деньги лежат у вас внизу, на столе. Мистер Дракон сказал, что эти деньги вам очень нужны.
 
— Он прав. Но почему именно вы? Почему не кто-то другой из его холуев?
— Он решил, что я смогу быстро войти к вам в доверие.
— Ясно. И как давно вы работаете на Дракона?
— Фактически я на него не работаю. Я состою в ЦИРе, но не в Спецрозыске и Санкциях. Они выбрали кого-то из другого отдела, чтобы исключить возможность узнавания.
— Разумно. Чем же вы занимаетесь?
— Я курьер. Работа стюардессы — очень подходящее прикрытие для этого.
— И часто вам приходилось выполнять подобные задания? Забираться к кому-то в постель в служебных целях?
Она подумала и все же решила воздержаться от заведомой лжи.
— Пару раз.
Он немного помолчал, потом рассмеялся.
— До чего же мы друг другу под стать! Убийца-эгоцентрик и патриотическая шлюха. Нам бы спариться, да и посмотреть, кого мы породим. Эгоцентричная шлюха — ещё куда ни шло, ничего против не имею, но убийца-патриот… Гаже ничего быть не может.
— Джонатан, — она склонилась к нему, неожиданно рассерженная. — Вы хоть представляете себе, насколько важно это задание и почему мистер Дракон так настойчиво добивается вашего согласия?
Он посмотрел на нее молча и без всякого выражения — в его намерения не входило помогать ей вести этот тяжелый и неприятный разговор.
— Я знаю, что он не посвятил вас в детали. Он и не мог этого сделать, пока у него не будет гарантий, что вы согласны. Но если бы вы только знали, что поставлено на карту, вы согласились бы.
— Вот в этом я сомневаюсь.
— Мне бы так хотелось рассказать вам. Но мои инструкции,…
— Понимаю.
После паузы она сказала:
— Я старалась от этого отвертеться.
— О? Неужели?
— Днем, когда мы лежали на пляже, я поняла, что было бы гадко так поступить теперь, когда мы с вами…
— Когда мы с вами что? — Он приподнял брови, любопытствуя.
Она поморщилась — одними глазами.
— Словом, я тогда оставила вас, пришла сюда, позвонила Дракону и попросила освободить меня от этого задания.
— Он отказал, я полагаю?
— Он не мог говорить со мной. Ему делали переливание или что-то вроде. Но его помощник отказал… Как его?
— Поуп, — Он допил вино и поставил бокал на стол. — Мне, знаете ли, в это как-то трудно поверить. Ведь вы с самого Монреаля в этом участвовали. И притом вы, похоже, убеждены, что мне надо согласиться на эту работу,…
— Вы должны, Джонатан!
— …и несмотря на все это вы хотите, чтобы я поверил, будто один приятный денек в моем обществе заставил вас резко изменить позицию. И я просто не могу не чувствовать, что вы совершаете ошибку, стараясь одну ложь замазать другой.
— Ничего я не изменяла! Все дело только в том, что мне очень не захотелось делать это самой… И вы прекрасно знаете, что это не только приятный денек, а нечто большее.
Он посмотрел ей в глаза, сначала в один, потом в другой, и кивнул.
— Да, нечто большее.
— И для меня все началось не сегодня. Я целыми днями сидела за вашим досье, кстати, полным до неприличия. Я знаю, каким было ваше детство. Я знаю, как ЦИР изначально втянул вас в работу.
Я знаю об убийстве вашего друга во Франции. И даже еще до того, как я получила это задание, я видела вас по телевизору, в учебной программе. — Она еле заметно улыбнулась. — Вы читали лекцию об искусстве с таким нахальным высокомерием. Да я уже на девяносто процентов втрескалась в вас еще до встречи. А потом, внизу, в вашей галерее… мне было так приятно, что вы меня туда пригласили… и я просто не могла не рассказать вам все. Я же знала из досье, что вы туда никого не приглашаете… В общем, там, внизу… и вы сидите, такой счастливый, и все эти прекрасные картины, и этот голубой конверт с деньгами лежит на столе, такой беззащитный… Я должна была сказать вам, вот и все.
 
— Еще что-нибудь добавить можете?