Санкция «Айгер». Две мертвые китаянки
Джонатан тряхнул головой, отгоняя эти картины, но тщетно. Он сел за фортепиано и принялся бесцельно брать аккорды. Они были одной командой — он, Анри и Майлз Меллаф. Майлз работал на Спецрозыск, Джонатан — на Санкции, а Анри — на французское учреждение, аналогичное ЦИРу. Работали они квалифицированно и быстро и всегда находили время посидеть в баре и поболтать об искусстве, о сексе… о чем угодно.
А потом Майлз подстроил смерть Анри.
Джонатан незаметно для самого себя начал наигрывать Генделя. Дракон обмолвился, что в той санкции, которую он хочет навязать Джонатану, каким-то боком задействован Майлз. Почти два года Джонатан ждал того дня, когда он снова увидится с Майлзом.
«Не думай об этом — Джемайма приезжает».
Он вышел из галереи, запер за собой дверь и стал прогуливаться по дорожкам, чтобы как-то скоротать время, безумно медленное время до ее приезда. Дул свежий ветерок, листья платанов, высаженных в струночку вдоль аллеи, трепетали и переливались на солнце. Над головой небо было безоблачно-синим, но на северном горизонте над водой тугим узлом висела туча, сулившая нынче ночью новую грозу. Джонатан любил грозы.
Он прошел по строгому английскому саду с недавно подстриженной прямоугольной живой изгородью, в которой был устроен запутанный лабиринт. Из глубины лабиринта раздавался злобный лязг ножниц мистера Монка.
— А-а! Вот ты где! — Чик! — Впредь умнее будешь, кустик идиотский! — Чик! Чик! — Ну погоди же, ветка хитрожопая! Давай-давай, высовывайся, я тебя отчикаю! Вот так! — Чик!
Джонатан попробовал точно определить, из какого места в лабиринте исходит звук — может, и удастся избежать встречи с мистером Монком. Он крадучись двинулся по аллее, перекатываясь с пятки на носок, чтобы ступать потише.
— С другими ветками не поладила? — Голос мистера Монка источал мед. — О-о, тебе не подходит их общество. Да, я понимаю. Ты такая одинокая душа, держишься подальше от этой гоп-компании. — Потом он вдруг взревел: — Гордыня! Вот твоя беда! У меня найдется лекарство от гордыни! — Чик! — Вот так!
Джонатан присел на корточки возле плотной живой изгороди, не осмеливаясь пошевелиться и будучи не в состоянии определить, откуда исходит голос мистера Монка. Но мистер Монк молчал. Затем Джонатан представил себе, как бы со стороны, как он сам трясется при одной мысли о встрече с собственным садовником. Он улыбнулся, тряхнул головой и поднялся.
— Что вы делаете, доктор Хэмлок? — раздался голос мистера Монка непосредственно сзади от Джонатана.
— Ой! Да! Здравствуйте. — Джонатан нахмурился и ковырнул носком туфли землю. — Эта… э-э-э… эта трава вон там, мистер Монк. Я ее рассматривал. Что-то в ней не то. А вам не кажется?
Мистер Монк ничего подобного не заметил, но он всегда был готов поверить в самое худшее, если дело касалось всего, что растет из земли.
— В каком смысле не то, доктор Хэмлок?
— Ну, она… э-э-э… зеленей обычного. Зеленей, чем надо. Вы понимаете?
Мистер Монк внимательно посмотрел на траву возле кустарника, а потом сопоставил ее с прочей травой, росшей поблизости.
— Это точно так?
Глаза его округлились от ярости, когда он уставился на клочок травы, столь дерзко нарушающий общий порядок.
Джонатан пошел по аллее с нарочитой небрежностью и свернул за первый же угол. Приближаясь к дому, он ускорил шаг. Вдогонку ему несся голос мистера Монка из лабиринта:
— У-у, сорняки хреновы! Вечно все напортят! То совсем черные и грязные, то, видите ли, слишком зеленые! Вот я вас вразумлю!
Хрясь!
Джонатан ехал на станцию по дороге, обсаженной деревьями. Скорее всего, по доброй лонг-айлендской традиции поезд запоздает, но на всякий случай на станции надо было появиться вовремя — не заставлять же Джемайму ждать! Автомобиль Джонатана — «аванти» класса люкс, сделанный по особому заказу — вполне соответствовал гедонистическому образу жизни хозяина. Машина была в скверном состоянии — Джонатан гонял ее нещадно и совсем не уделял внимания ремонту. Однако элегантные формы «аванти» нравились ему чрезвычайно. Джонатан намеревался, когда авто окончательно выйдет из строя, поставить его на лужайке перед домом и, по возможности, использовать в качестве сеялки.
Он остановился впритык к платформе, коснувшись бампером ее серой, видавшей виды обшивки. Солнце нагрело землю, и из леса несло креозотом. Было воскресенье, поэтому и на платформе, и на автостоянке было пусто. Джонатан откинул сиденье и начал ждать, подремывая. Он и не подумал бы ждать поезда, стоя на платформе, потому что…
…Анри Бака прирезали прямо на цементной платформе вокзала Сен-Лазар. Джонатану потом часто вспоминался пар и лязг этого огромного вокзала, увенчанного стальным куполом. И еще чудовищный ухмыляющийся клоун.
Анри был застигнут врасплох. Задание было только что выполнено, он впервые в жизни собирался в отпуск без жены и детей. Джонатан обещал проводить его, но застрял в автомобильной пробке на Пляс-дель-Юроп.
Он увидел Анри, они помахали друг другу над головами толпы. Должно быть, именно в этот момент убийца и воткнул нож в живот Анри. В шипении пара и грохоте багажных вагонов монотонно и неразборчиво гудел голос диспетчера. Когда Джонатан, протолкавшись сквозь людской поток, приблизился к Анри, тот стоял, навалившись на огромный плакат Зимнего Цирка.
— Что с тобой? — спросил Джонатан.
Опущенные баскские глаза Анри были беспредельно печальны. Одной рукой он сжимал пиджак на животе, упершись в него кулаком.
Он глупо улыбнулся и покачал головой, на лице его было выражение крайнего удивления. Потом улыбка сменилась гримасой боли, Анри сполз вниз по плакату и сел, вытянув перед собой прямые ноги, как ребенок.
Когда Джонатан, после безуспешной попытки прощупать пульс на шее Анри, выпрямился, на него в упор безумно скалился с плаката громадный клоун.
Мари Бак не плакала. Она поблагодарила Джонатана за то, что пришел и рассказал ей все. Она собрала детей в соседней комнате для разговора. Они вышли с красными и припухшими глазами, но никто из них уже не плакал. Старший сын — тоже Анри — взял на себя роль хозяина и предложил Джонатану аперитив. Тот не отказался, а потом повел всю семью в кафе через улицу поужинать. Самый младший, который совсем не понимал, что произошло, поел с отменным аппетитом, чего нельзя было сказать об остальных. Один раз старшая дочь, потеряв самообладание, всхлипнула и тотчас умчалась в дамский туалет.
Джонатан просидел всю ночь с Мари за кофе. Они обсуждали практические и финансовые вопросы, стол был покрыт клеенкой, от которой во многих местах оставалась только тряпичная основа — дети, забывшись в мечтаниях, имели обыкновение отколупывать кусочки с ее пластиковой поверхности. Потом говорить стало не о чем, и они довольно долго сидели молча. Незадолго до рассвета Мэри поднялась с глубоким вздохом, чуть похожим на всхлип.
— Надо продолжать жить, Джонатан. Ради маленьких. Пойдем. Пойдем со мной в постель.
Нет ничего столь жизнеутверждающего, как акт любви — недаром те, кто замыслил самоубийство, почти никогда не бывают способны к плотской любви. Две недели Джонатан жил у Баков, и каждую ночь Мари принимала его, как принимают лекарство. Однажды вечером она спокойно сказала:
— Теперь уходи, Джонатан. Мне кажется, теперь я справлюсь без тебя. А если мы будем продолжать после того, как самая острая необходимость отпала, это уже будет совсем другое.
Он кивнул.
Когда самый младший сын услышал, что Джонатан уходит, он очень расстроился — он собирался попросить Джонатана сводить его в Зимний Цирк.
Через несколько недель Джонатан узнал, что убийство организовал Майлз Меллаф. Поскольку одновременно с этим Майлз ушел со службы в ЦИРе, Джонатан так и не смог определить, какая сторона приказала убрать Анри.
— Хорошо же вы встречаете поезд! — сказала Джемайма, заглядывая в окошечко у переднего пассажирского сиденья.
Он вздрогнул.
— Извините. Я не заметил, как пришел поезд.