Санкция «Айгер». Две мертвые китаянки

Майлз Меллаф. Вспомнив это имя, Джонатан сжал зубы. Почти два года он ждал, чтобы судьба предоставила ему случай поквитаться с Майлзом, ждал терпеливо. Не уплатив по этому счету, он не имел права выйти из-под крыла ЦИРа.
Очень немногим удавалось растопить броню ледяной отрешенности Джонатана. Тем, кому это удавалось, он был предан как собака, но и от друзей требовал того же. За всю жизнь только четыре человека получили право называться друзьями — рискуя тем самым сделаться и его смертельными врагами. Был Биг Бен — Бен Боумен, которого он не видел уже три года, но с которым когда-то ходил в горы и пил пиво. И был Анри Бак, французский шпион-профессионал, у которого был дар находить во всем смешное и которому два года назад распороли живот. И был Майлз Меллаф, виновный в смерти Бака, хотя и был ближайшим другом и Джонатана, и Анри.
Четвертым был грек по прозвищу Грек. Он предал Джонатана во время одной из санкций. Только удача и отчаянный заплыв на четыре мили в ночном море спасли тогда Джонатана от верной гибели. По идее, у Джонатана должно было хватить жизненного опыта, чтобы понять, что человек, доверяющий греку-киприоту, достоин участи троянцев. Но это не помешало ему спокойно выждать, пока случай не свел его с Греком в Анкаре. Грек не знал, что Джонатану известно, кто продал его — возможно, будучи греком, он попросту забыл про этот случай, — и поэтому без колебаний принял в дар бутылку столь любимого им аррака. Однако содержимое бутылки было предварительно обработано. Старый турок, проделавший эту операцию, прибег к старинному методу — сжег семена ядовитого дурмана, собрал дым в глиняный кувшин и затем налил аррак в этот кувшин.
Ныне Грек пребывает, и до конца дней своих будет пребывать, в сумасшедшем доме. Там он скрючившись сидит в уголке, раскачивается взад-вперед и бесконечно тянет одну и ту же ноту.
Разобравшись с Греком, Джонатану осталось теперь решить вопрос с Майлзом Меллафом. Джонатан был уверен, что в один прекрасный день он несказанно удивит Майлза своим внезапным появлением.
Оглушительный звонок телефона прервал поток черных дум.
— Хэмлок? Поступил рапорт из Монреаля. Славная работа, приятель. — Клемент Поуп, наглый, как страховой агент. Вполне достаточно, чтобы Джонатан взбесился.
— Сегодня, Поуп, в почтовом ящике не было моих денег.
— Да ну? И что?
Джонатан сделал глубокий вдох, чтобы не сорваться окончательно.
— Соедините меня с Драконом.
— А почему не со мной? Я все могу устроить.
— Тратить время на разговоры с лакеями я не намерен. Дракона на провод!
— Может, я подъеду и мы спокойно обо всем поговорим?
Поуп издевался. Он знал, что Джонатан не может позволить себе показаться в его обществе. Поскольку Дракон был обречен на затворничество, лицо Клемента Поупа стало для всех символом Отдела СС. Показаться в его компании было все равно, что прилепить наклейку «Поступайте в ЦИР» на бампер собственного автомобиля.
— Хочешь получить свои деньги, приятель, — с нами не ссорься. По телефону Дракон говорить не станет, но он тебя примет.
— Когда?
— Сейчас. Он желает, чтобы ты немедленно сел на поезд.
— Ладно. Только напомни ему, что эти деньги нужны мне чрезвычайно.
— Так я уверен, что он уже об этом знает, друг ситный. Поуп повесил трубку.
«Однажды, — пообещал Джонатан сам себе, — я окажусь с этим подонком наедине, в одной комнате, минут на десять…»
Тщательно всё обдумав, он согласился и на пять.
  
НЬЮ-ЙОРК, 11 июня
 
— Сегодня вы особенно привлекательны, миссис Цербер.
Она даже не соизволила поднять голову.
— Тщательно вымойте руки вон в той раковине. Мыло возьмите зеленое.
— Это что-то новенькое.
Джонатан проследовал к раковине больничного вида, над которой вместо обычного поворотного крана висел локтевой рычаг, как у хирургической мойки.
— Лифт грязный, — произнесла она голосом столь же ржавым, как и цвет ее лица. — А мистер Дракон в ослабленном состоянии. Он приближается к концу фазы.
Это означало, что Дракону вскоре предстоит полугодичное полное переливание крови.
 
— Вы собираетесь стать донором? — спросил Джонатан, растирая руки под струей горячего воздуха.
— У нас разные группы крови.
— Мне послышалась нотка сожаления?
— У мистера Дракона очень редкая группа крови, — заявила она с заметной гордостью.
— Во всяком случае, среди людей. Теперь можно войти?
Она смерила его диагностическим взглядом.
— Простуда? Грипп? Несварение?
— Немного задница побаливает, да и то недавно. Миссис Цербер нажала кнопку на своем столе и махнула ему рукой — проходите! — без всяких комментариев.
В темном тамбуре не было привычного тускло-красного света, но жара была, как всегда, удушливая. Дверь в кабинет Дракона открылась со щелчком.
— Заходите, Хэмлок. — В металлическом голосе Дракона слышалось слабое дребезжание. — Извините за отсутствие красного света. Я слабее, чем обычно, и даже маленький свет причиняет мне боль.
Джонатан нащупал спинку кожаного кресла.
— Где мои деньги?
— Узнаю Хэмлока. Сразу к делу. Не тратя времени на пустой обмен любезностями. Неизгладимый след трущоб.
— Мне нужны деньги.
— Разумеется. Без денег вам не оплатить содержание дома, не говоря уж о покупке столь вам желанного Писсарро. Кстати, я слышал, что у картины появился и другой покупатель. Жаль будет, если вы ее упустите.
— Вы хотите их зажать?
— Позвольте отвлеченный вопрос, Хэмлок. Что бы вы сделали, если бы мне пришлось задержать выплату?
— Зажег бы вот это.
Джонатан просунул пальцы в карман рубашки.
— Что у вас там?
В голосе Дракона не слышалось тревоги — он знал, как тщательно его подручные обыскивают всякого входящего.
— Бумажные спички. Вы имеете хоть малейшее представление, как вам будет больно, когда я начну зажигать их одну за другой?
Тонкие пальцы Дракона инстинктивно взмыли к бровям, он знал, что его бесцветная кожа никак его не защитит. С напускной бравадой он сказал:
— Превосходно, Хэмлок. Вы подтвердили мою уверенность в вас. В будущем моим людям придется искать и спички тоже.
— Мои деньги?
— Вот они. На столе. Поверьте, я с самого начала собирался передать их вам. Я придерживал их только затем, чтобы гарантировать ваш приход сюда. Выслушайте мое предложение. Ха. Ха. Ха. Со спичками это вы неплохо придумали! — Смех перешел в слабый судорожный кашель, и на некоторое время Дракон лишился дара речи. — Извините, я и в самом деле неважно себя чувствую.
— Для вашего успокоения, — сказал Джонатан, засовывая пухлый конверт в карман пиджака, — должен сообщить вам, что спичек у меня нет. Я никогда не курю на людях.
— Конечно же! Я и забыл. — В его голосе слышалось неподдельное одобрение. — Очень здорово! Извините, если я показался вам чрезмерно агрессивным. Я сейчас болен и потому непомерно привередлив.
Джонатан улыбнулся редкому слову. Да, английский был для Дракона неродным, и это ощущалось как раз в таких моментах — непривычный подбор слов, излишне четкое произношение, неправильное использование идиом.
— К чему вы клоните, Дракон?
— У меня есть работа, которую вы обязаны взять.
— У меня такое впечатление, что об этом мы уже говорили. Вам известно, что я никогда не беру работу у вас, если не испытываю нужды в деньгах. Почему вы не используете ваших штатных санкционеров?
— Я так бы и сделал, если бы была возможность. От вашего своенравия я, поверьте, не в восторге. Но для этого задания требуется опытный альпинист, а наш Отдел, как вы можете догадываться, не изобилует людьми с подобными талантами.
 
— Но я больше трех лет в горы не ходил.
— Мы это учли. Есть время привести вас в форму.
— Зачем вам альпинист?
— Детали я готов обсуждать лишь в том случае, если вы согласны участвовать в нашей операции.
— В таком случае больше ни слова.
— У меня для вас есть и дополнительный стимул, Хэмлок.