Времеубежище
Всю жизнь кто-то пытается злоупотреблять сострадательностью моего горячего юго-восточного сердца…
10
Несколько лет назад, когда я все еще путешествовал, мне довелось присутствовать на воскресной службе в доминиканском костеле Кракова. Стоял февраль, было холодно, мрачно, падал легкий снег. На ступеньках храма сидели девочка в коротком пальто, родители с коляской и двумя сопливыми детьми, которые испуганно жались к ним, и какой-то бездомный, ритмично трясущий бородой, словно метроном. На лицах каждого из этих людей отпечаталась тревожность. Мне показалось, что я уже видел эту сцену где-то в сороковых (надо сказать, что я родился двадцать лет спустя). Какими будут лица у людей, когда наступит конец света? Будут ли они отмечены каким-то знаком или окажутся такими же, как наши?
Спустя годы, после какого-то очередного теракта где-то в Европе, я несколько часов провел в музее в Гааге. Словно в убежище другого времени. В залах было полно людей, явно сбежавших от новостей. Перед «Девушкой с жемчужной сережкой» стояла девушка в свитере и джинсах. Я застыл в шаге от нее, стараясь не шевелиться. Выражение лица девушки в свитере и девушки на портрете было абсолютно одинаковым. Значит, время — это всего лишь одежда, сережка… А смотритель в зале был похож на Вермеера.
11
В моих блокнотах много набросков лиц, сделанных второпях. Лиц несуществующих людей… И в этом блокноте тоже. А также во всех блокнотах, которые я вел на протяжении многих лет… Даже не знаю, кто они, не пытаюсь найти сходства.
Что ты делаешь?
Рисую лица людей, которых не существует.
Они еще не родились или их уже нет?
Еще не родились, и их уже нет.
Придумали программу, в которой можно комбинировать черты, проектировать и создавать лица, и получается очень правдоподобно. Под каждым изображением подпись, где говорится о том, что этого лица в действительности не существует. А меня не покидает ощущение, что где-то я их уже видел. Есть что-то жуткое в создании лиц несуществующих людей, я даже не могу объяснить, что именно.
12
Я соскучился по лицам. Мне девятнадцать лет, я служу на болгарско-греческой границе. Мне предстоит провести там целый год, на нейтральной полосе, где каждого, кто рискнет оказаться поблизости, придется застрелить, так как никто не имеет права пересекать границу. На заставе служат еще двенадцать солдат и один командир — только их лица я и вижу каждый день: утром, в обед и вечером И ведь это не тюрьма. Я имею право на один выходной в месяц. Большинство сослуживцев используют этот день, чтобы выспаться. Для солдата сон очень важен, как и еда. Секс — недоступная роскошь. Я же в этот день стараюсь добраться до ближайшего провинциального городка, население которого насчитывает от силы три тысячи человек. Я там никого не знаю. Обычно встаю еще затемно, потом проделываю несколько километров пешком. Если по пути попадется телега, прошу подвезти (машины здесь ездят редко). Спустя два часа я уже на месте, как раз успеваю к открытию единственного кафе в центре города. Сажусь снаружи, заказываю лимонад или «Швепс» и наблюдаю за людьми. Смотрю на лица «гражданских», как мы тогда говорили. Все они — несолдатские. Невольно провожаю каждого взглядом. Это единственное, что приносит мне удовлетворение и покой. Оказывается, в этом мире, за пределами пограничной заставы, есть люди, живущие нормальной жизнью. Мне эта жизнь кажется очень далекой, и я боюсь, что никогда не смогу к ней вернуться с сохранившимися способностями, как написано в книге, которую я прячу в сумке с противогазом.
Знание того, что существуют разные человеческие лица, успокаивает, но вместе с тем порождает страх, что твое лицо не является одним из них. А может, его вообще нет…
13
Я наблюдаю мир, отгородившись от него в комнате XVII века с вайфаем XXI века. Пишу на деревянном столе, которому по крайней мере сто лет, и сплю на кровати с металлическим изголовьем XIX века. Я пытаюсь представить себе предстоящее прошлое. Память ослабла, разум потихоньку покидает меня, то, что я сочиняю, преследует по пятам, настигает и обгоняет. Прости, Бог утопий, времена перемешались, и уже не знаешь: то, о чем рассказываешь, было, существует или только предстоит.
14
Все стало удваиваться — что было и чего не было…
События все детальнее, все ближе к реальным. Иногда даже более реальны, чем происходящее. И никто уже не может различить, где истина, а где ее подобие. Одно будет перетекать в другое, и когда станет проливаться настоящая, человеческая, горячая кровь, примутся рукоплескать, словно в театре, а где-то еще за кровь примут красную краску из ядовитой киновари, и это вызовет неописуемую ярость…
БУРГТЕАТР, 1925/2025
15
Пер Гюнт, этот северный Одиссей, возвращается домой. Вдруг поднимается страшная буря, молнии буквально разрывают небо, огромные волны бушуют, угрожая отправить корабль на дно морское… Вдруг на фоне разыгравшейся на сцене непогоды в зале раздаются револьверные выстрелы. В ложе первого балкона бьется в истерике женщина. Пуля попала ей в щеку и вышла через другую, задев при этом язык. Зрители в партере в недоумении смотрят наверх. И — о ужас! С балкона свешивается мужчина. С его головы капает кровь. Капли орошают нежно-розовые платья двух девушек, что сидят под самым балконом. Вскочив с мест, люди бегут из зала, кто-то визжит, у выхода образуется давка. Другие, наоборот, застыли в своих креслах…
В этот момент в ложе появляется невысокая женщина, в руках у нее еще дымится пистолет. Она протягивает руку раненой, а убитый поднимает голову, и все трое раскланиваются перед экзальтированной публикой.
Конец трагедии. Медленно опускается занавес. Но никто из зрителей уже не смотрит на сцену.
Это одна из главных венских достопримечательностей — «Пер Гюнт» в постановке Бургтеатра. Полная реконструкция представления 1925 года, во время которого восьмого мая был убит македонский революционер Тодор Паница. Именно во время пятого действия, эпизода с бурей, как раз перед репликой «Нельзя умирать посередине пятого действия». Ранение в лицо получила его супруга. А невысокой женщиной, застрелившей Паницу, была член враждебной фракции Менча Кырничева (между прочим, ее настоящее имя — Мельпомена, муза трагедии, какая ирония!).
Надо сказать, зрители пришли на представление ради именно этих двух моментов: кораблекрушения на сцене и кровопролития в зале. Кто бы отказался почувствовать вкус двадцатых с убийством в театре. Места распроданы на год вперед.
16
Друзья мои, мы уже обналичили чек будущего?
Необеспеченный чек будущего…
Но прошлого уже нет, а будущего еще нет, как говорит святой Августин в Одиннадцатой книге своей «Исповеди». В этом «еще» все же имеется какое-то утешение: будущего нет, но оно должно наступить. А что станем делать, когда и будущего уже не будет? Ведь будущее, которого еще нет, очень отличается от будущего, которого уже нет. Первое «нет» абсолютно другое — оно наполнено обещанием. Второе же означает апокалипсис.
17
Память удерживает тебя в четких рамках одного-единственного человека, и ты не можешь их сломать. Забвение приходит для того, чтобы освободить тебя. Черты теряют резкость и категоричность, а двусмысленность размывает форму. Если я не помню, кто я такой, то могу быть любым, даже самим собой… даже самим собой в детстве… И игры Борхеса, которые тебе нравились в молодости, игры с удвоением, вдруг становятся реальностью и происходят с тобой. Перефразируя Сьюзен Зонтаг: то, что было метафорой, стало болезнью. «Это не может быть метафорой», — сказал Гаустин, когда во время нашей первой встречи мы обсуждали смерть мошек-однодневок на закате дня. Здесь ты и правда не знаешь точно, по какую сторону истории находишься. И слово «я» становится совершенно бессмысленным, пустой ракушкой, гоняемой по берегу волнами.
