Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Ну да, у этого инженера, я же вам рассказал! Я был у него и узнал удивительные вещи… Нет, нет, Маша, я пока ничего не скажу вам, вы уж меня, пожалуйста, извините… Просто я не могу уехать, не повидавшись с вами…
— Уехать?
— Ненадолго. Утром я вернусь. Вы будете утром?
— Да…
— Обязательно будьте дома, это очень важно. А теперь до завтра, Маша! — Я схватил ее за обе руки и стиснул. Она с открытой, радостной улыбкой смотрела на меня.
Выскочив на улицу, я крикнул шоферу:
— Еще одну минуточку, подождите!
Я бегом поднялся по Конюшковскому переулку, ворвался домой и, задыхаясь, сказал Катюше:
— Тысяча рублей! Мне нужна тысяча рублей! Я завтра отдам! Я возьму в кассе взаимопомощи… А потом, может быть, напечатают мой очерк… Дай мне тысячу рублей!
— У меня нет, — испуганно сказала сестра. — Есть только шестьсот.
Еще четыреста, вывернув все карманы и даже подкладку пиджака, дал наш сосед дядя Костя. Домочадцы тревожно посмотрели мне вслед…..
Где-то возле Выставки достижений народного хозяйства в голову мне пришла мысль: что, если произошла ошибка? Я чего-то не понял. И Галя это вовсе не Людмила. Концы-то с концами ведь все равно не сходятся. Каким образом в Прибельской больнице умершая Зайковская превратилась в Галю Наливайко? Куда девалась настоящая Галя? И почему Людмила написала Кернеру это проклятое письмо? Почему, почему?! Подпольщики-то были повешены по ее доносу.
Я чуть было не повернул машину обратно, но в последний момент решил: будь, что будет.
Выехали на Ярославское шоссе. Миновали дачные места; в Загорске шофер долил в дымящийся радиатор холодную воду.
— Почему такая спешка? — спросил он с любопытством.
Я рассказал.
— Веселая история! — с уважением сказал шофер и прибавил газ.
Мы мчались со скоростью до ста километров в час. Впереди был сплошной мрак, в котором бесследно тонули белые пучки фар, и я удивлялся, почему мы до сих пор не врезались в какой-нибудь столб или дерево. Шофер держал руль небрежно, кончиками пальцев, и немилосердно дымил папироской.
В Ростове он остановил «Волгу» возле кремля и сказал:
— Хоть вы и торопитесь, однако взгляните: дух захватывает!
Поблескивали круглые главы храмов, тонкий шпиль дворца… Я вышел из машины. Да, действительно захватывало дух! Мне показалось, что сию минуту из каменных узорчатых ворот выйдет сам Александр Невский в стальных латах и сурово глянет на меня, опершись на меч…
Двести восемьдесят километров мы проехали за три с половиной часа. Круглые часы на центральной улице Ярославля показывали двенадцать, когда «Волга» свернула с асфальтированного шоссе на твердый, подмерзший грейдер. Еще сорок минут отчаянной тряски, покачивания, почти непрерывного визга тормозов — и мы были у цели.
— Некрасовское! — хрипло сказал шофер.
Мы стояли перед одноэтажным деревянным домом. Одно окошко светилось, в остальных был мрак. Я толкнул калитку. Лениво тявкнула собака. Скрипнула дверь. На крыльце показалась белая фигура. В глаза мне ударил неяркий лучик электрического фонаря.
— Кто это? — послышался приглушенный женский голос.
Еще не видя ее, я каким-то шестым чувством понял: это она!
— Мне нужна Людмила Иннокентьевна Зайковская, — громко сказал я и замер.
— Войдите, — был ответ.
Я поднялся на крыльцо, жадно глядя на нее. Высокая, очень хорошо сложенная, немного полная, в светлом халате и шерстяном платке. Под платком в тени блестящие, внимательные глаза. Больше я ничего не успел рассмотреть.
Я вошел вслед за нею в сени, а оттуда, нагнув голову, в маленькую очень чистую комнату, где все было белым: постель, скатерть, занавески, накидка на телевизоре, чехлы на стульях.
На письменном столе горела лампа под белым матовым абажуром. Щелкнул выключатель. Вспыхнула люстра, и сразу все стало простым и обыкновенным.
Передо мной была почти совсем седая женщина, со смуглым, красивым лицом и тонкими губами. Она с интересом смотрела на меня. Я молчал.
— Садитесь. Вот стул.
— Спасибо… Пауза затянулась.
— Вы назвали меня Людмилой Иннокентьевной. Откуда вам известно это имя? — негромко спросила она.
 
— Это… ваше имя?
— Когда-то было моим. Очень давно…
— В тысяча девятьсот сорок первом году?
— И в сорок первом…
— А в сорок втором?
— Что значат ваши вопросы? Кто вы?
Я протянул ей удостоверение. Она взглянула.
— И все же… не понимаю…
— Людмила Иннокентьевна, — тихо сказал я. — Я искал вас так долго. Как я вас искал! Я не знал, что вы живы. Никто не знает, что вы живы… Я приехал поздно, вам нужно проверять тетради, я понимаю. Простите меня… Но только один человек на свете может ответить на мои вопросы. Этот человек — вы!
Она наклонила голову.
— Говорите.
— Все началось с Прибельска. Я хотел написать очерк о подпольщиках. Там мне рассказали о вас.
— Странно…
— Почему странно? Разве вы…
— Но все мои товарищи погибли. В Прибельске я не была с тысяча девятьсот сорок пятого года. Неужели кто-то еще помнит обо мне?
— Очень хорошо помнят, — сказал я. — Вы заходили в обком партии, когда приехали туда после войны?
— Нет. Я искала своих бывших соседей. Там умерла моя дочь. Я хотела, чтобы мне показали могилку… Но никого не нашла.
— Значит, никто в Прибельске не знает, что вы живы?
Она пожала плечами.
— Чудовищно! — прошептал я.
— Что вы сказали?
— Нет, ничего… — Я потер рукой лоб. — Простите… Мысли мешаются… Так много нужно сказать вам… Вы разрешите?
— Да. Если это необходимо для очерка.
— Ваша девичья фамилия Зайковская, не так ли? А фамилия вашего первого мужа Сапожников?
— Да. Он погиб в начале войны.
«Это не совсем так», — хотел я сказать, но сдержался: было еще не время.
— Зайковской вы оставались, если не ошибаюсь, примерно до октября тысяча девятьсот сорок второго года. Потом переменили фамилию и стали Галиной Наливайко. Верно?
Она кивнула.
— Как это произошло?
— История сложная…
— Я знаю ее в общих чертах. В июне вас арестовали, а в сентябре положили в больницу с аппендицитом. Двадцать восьмого сентября тысяча девятьсот сорок второго года Людмила Зайковская умерла. Об этом был составлен официальный акт. Тело умершей свезли на кладбище и похоронили.
— Совершенно верно.
— Но… вы живы!
— Вам многое известно, — улыбнулась Людмила Иннокентьевна. — Неужели вы не догадались об остальном?
— Подождите, — пробормотал я. — Галя Наливайко… она поступила в больницу с брюшным тифом. Потом ей стало лучше.
— Ей не стало лучше, — ответила Зайковская. — Она умерла двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот сорок второго года, а в ночь на двадцать восьмое члены подпольной организации врачи Ксения Васильевна Липатова и Юрий Гаврилович Скорняк перенесли меня из тюремной палаты в операционную, а оттуда в инфекционное отделение, где лежала в изоляторе Наливайко. Меня положили на ее место, а тело Наливайко закрыли простыней и на тележке отвезли в тюремную палату. Немецкий врач, подписывавший акт, не знал меня в лицо. На рассвете Наливайко похоронили, а я через несколько дней была переправлена из больницы в партизанский отряд. Так я стала Галей Наливайко.
— Как это просто! — прошептал я.
— Точно таким же способом Липатова и Скорняк освободили из концлагеря многих советских военнопленных. Люди просились в больницу, а из больницы уходили на волю.
— Значит, Липатова и Скорняк знали, что вы подпольщица?
— Они получили записку от находившегося в тюрьме секретаря подпольного горкома партии Лагутенко. Ведь это он придумал, как меня спасти.
— У меня есть еще один вопрос, — сказал я. — Вскоре после того, как вас арестовали, вы написали письмо шефу полиции Прибельска Кернеру. Но, может быть, не было никакого письма?
 
В ожидании ответа я даже затаил дыхание. Сейчас все должно было решиться…
— Вы действительно хорошо осведомлены. — Людмила Иннокентьевна с любопытством посмотрела на меня. — Письмо было, и я его написала. Неужели оно сохранилось?