Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Затворив за собой дверь, она некоторое время стояла посреди кухни, словно не знала, что же ей делать…
От волнения мысли разбегались, кружилась голова. Верка, ее дочь, с которой не виделись они с войны, едет с мужем и сыном! Сколько лет промелькнуло, сколько воды утекло… Думала: уж не судьба свидеться, свыклась, что потеряла Верку, только что числила в живых. Раз в три года пришлет письмо — и ладно. Слава богу, жива, значит. А какая она, ее младшенькая, Надежда Федоровна и думать перестала. На одно надеялась — на похороны-то приедет! И вот телеграмма…
«Да чего же я стою столбом? — вдруг спохватилась старуха. — Стыдоба». Она с тревогой огляделась. В кухне и правда было не прибрано. Накануне шинковала до ночи капусту, сняла половики, пол был затоптан, усыпан капустной крошкой, на столе горкой стояла немытая посуда.
—
Ива-ан! Ива-ан! — позвала она зятя. Тот отсыпался после ночной смены.
Иван не отзывался. Надежда Федоровна пошла в спальню.
—
Ванюшка, проснись!
—
Чего там, мам, случилось? — не открывая глаз, сонным голосом спросил Иван.
—
Верка завтра приезжает! — В голосе у Надежды Федоровны чувствовалось нетерпение. — С мужем и с сыном. Телеграмму вот Катерина принесла.
—
Верка-итальянка? — Иван все еще не открывал глаз, но в голосе у него появилась заинтересованность.
—
Да проснись ты, козел! В доме-то пусто. Грязь, ровно в хлеву, — рассердилась старуха.
Иван живо вскочил.
—
Где телеграмма?
—
Тут на иностранном, — протягивая зятю телеграмму, сказала Надежда Федоровна. — Да Катерина мне прочла.
—
А в котором часу приезжает?
Старуха пожала плечами:
—
Катерина не сказывала…
Иван засмеялся:
—
Чудно написано: буквы иностранные, а слова наши, можно разобрать…
—
А ты будто понимаешь?
—
Чего тут понимать-то! Все как есть прочитал.
—
Как там она мне пишет? — вдруг хитро прищурившись, спросила Надежа Федоровна.
—
Богунковой Надежде Федоровне, — прочел Иван. — Чего тут разбирать. Все понятно.
—
А дальше?
—
Дорогая мамочка…
—
Вот-вот… Кумекаешь, — удовлетворенно прошептала старуха. И тут же сказала строго — Только неча рассиживаться. И в лавку бежать надо, и Настю со скотного вызвать. — Настя была старшей дочерью Надежды Федоровны, женой Ивана.
—
На Сиверскую в магазин поеду и к Насте заверну, — сказал Иван. — Я счас живо мотоцикл выведу.
—
Чего на Сиверскую, чего на Сиверскую? — подозрительно посмотрела старуха на зятя. — Сегодня же рыбный четверг. Купишь так кукиш.
Надежда Федоровна почему-то была уверена, что у Ивана на Сиверской живет зазноба. Уж больно любил он туда ездить.
—
На Дружной горке и в обычный день ничего путного не купишь. А на Сиверской, в курортторге, всегда есть чем разжиться.
Старуха только рукой махнула. Делай, мол, что хочешь…
—
А чего они, итальянцы, едят-то? — одеваясь, словно бы сам себе задал вопрос Иван. — Их ведь чем попало кормить не будешь. Картошкой, например. Или щами. Верка ваша и та небось от деревенской пищи отвыкла?
—
Ничего, поест и щей, — сказала Надежда Федоровна, но в голосе ее Иван уловил озабоченность.
—
Я вот читал, что итальянцы все макаронники. Макают пустые макароны в красный соус и лопают «за будь здоров».
—
Да, будут они тебе пустые макароны есть, — не согласилась старуха. — Мне твоего Мишку раз в неделю не заставить тарелку этих макарон проглотить.
—
Правда, мама, — согласился Иван. — Они небось макароны по-флотски едят, с мясом. Но лучше бы поточнее узнать. Может, к Павлу Мохову в школу съездить? Он географию преподает, должен все знать.
—
Ты магазин не прозевай, балабол.
—
Ох, мама, придумал я, у кого спросить! — обрадованно сказал Иван. — У Гриши Лоски. Он же почти итальянец, хоть и нашенский.
—
С ним ты наговоришь, с ним ты наговоришь! — сердясь, закивала головой Надежда Федоровна. — Да только что про бутылочку да про самогон…
Отец Григория Лоски, пленный итальянец, добирался в Петроград после первой мировой войны да и осел
В
Замостье, прельстившись хорошей охотой и одной замостской красоткой. Умер он еще перед Великой Отечественной войной, оставив двух сыновей — Григория и Виктора. Виктор был инженером, работал в городе, наезжал редко. Григорий варил стекло на Дружной горке и славился веселым нравом и любовью к выпивке. Оба брата были женаты на русских, а по-итальянски не знали ни единого слова.
Хлопнула дверь, и в кухню влетела запыхавшаяся Настя. Крикнула:
—
Мама, Иван!
Увидев мать, бросилась к ней, обняла.
—
Верка едет… Неужто правда? — и всхлипнула.
—
Едет, едет. — Мать ласково провела коричневой сухой ладонью по Настиным волосам и легонько оттолкнула. — Да будет тебе, делом надо заняться. Твой вон в Сиверскую опять собравшись. Будто на Дружной магазина нет.
—
Я ему соберусь! — Настя обернулась, ища глазами мужа, но его уже и след простыл.
—
А, пускай хоть куда едет… — вздохнула она.
—
Ты откуда узнала-то? — спросила мать. — Почтальонка сказала?
Настя кивнула.
—
Ты Ивана-то останови. Чего он понесется абы что покупать. Подумать надо. Завтра народу много соберется. Аверьянычи приедут, Вавилкины… — Она задумалась. — Всех рази сочтешь? Небось и Пашка Мохов прискачет. Как-никак женихался с Веркой.
—
Да что ты, мама. Чего помнишь. Когда это было- то?! — удивилась Анастасия.
—
Попомни мое слово, — вздохнула мать. — Что-то у меня сердце разболелось… Накапай мне этого самого…
—
Корвалолу, что ли?
—
Ну да. Назовут лекарство, не приведи господь. Язык не поворачивается… — ворчала Надежда Федоровна. — Валокордин научилась выговаривать, а его уж нету. А как хорошо помогал!
Настя принесла из спаленки рюмку с лекарством. Дала матери. Там приняла ее дрожащей рукой, принюхалась:
—
И пахнет по-другому. Ты Ванюшку-то не пропусти, уедет ведь! — сказала строго.
Анастасия привела мужа, и они долго сидели в кухне, прикидывая, чего и сколько купить, спорили. Матери наконец надоело слушать их перебранку.
—
Ну что за наказанье божье! — рассердилась она. — Ведь так люди на слова изойдут, а дела никакого. Досидите тут до вечера — так и хлеба не купите…
Иван поднялся, отыскал на печке большую кошелку.
—
Пошел я, пожалуй…
—
Иди, иди, а то и правда опоздаешь, — напутствовала мужа Настя. И как-то уж очень быстро юркнула в комнату.
—
Да, мама, — обернувшись с порога, сказал Иван, — вы бы нам деньжат… — Голос его звучал ненатурально бодро.
—
Деньжат? — удивилась Надежда Федоровна. — Ты ж получку третьего дня получил.
Иван вздохнул.
—
Так ведь и расходы немалые…
Надежда Федоровна смотрела на зятя с подозрением.
—
Ну что вы, мама, тут никакой получки не хватит. — Иван выглядел смущенным. — Самогон на столе не поставишь? Да и водки много неудобно. Значит, вина хорошего надо. Портвейну. А сколько его пойдет, этого портвейну? Почитай, бутылок сорок купить придется. — Он загнул указательный палец на руке.
—
Сколько бутылок? — высунулась из горницы Настасья, во время разговора о деньгах предпочитавшая не попадаться матери на глаза.
—
Так и народу, слава богу, придет… — еще больше смущаясь, сказал Иван. — И не один же день Верка со своим мужиком гостить у нас будет. А итальянцы портвейн как воду употребляют. Бутылок-то тридцать надо взять?
—
Небось не все итальянцы, как твой Лоска, зю- зят… — пробормотала Надежда Федоровна. И твердо добавила — Денег не дам. Умру — ведь не на что прилично похоронить будет.