Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Демагогия! — раздался чей-то возглас из зала.
Председательствующий, молодой, спортивного вида паренек в гимнастерке, с комсомольским значком на груди, поднялся со стула.
— Кто не согласен, выходи сюда, поспорим!
— Чтобы вы потом оргвыводы делали? — ехидно спросил тот же голос.
— А я не боюсь оргвыводов и хочу поспорить! — выкрикнул со своего места Валерий Гельтищев.
Председатель постучал карандашом по стоявшему на столе графину с водой.
— Тебе дадут слово. И бросьте насчет оргвыводов. У нас тут не суд.
— … и Рогов не прокурор, — добавил все тот же голос.
Николай в этот раз успел заметить, что реплики бросал мордастый парень, сидевший рядом с Жорой.
Гельтищев уверенно вышел на трибуну и оперся руками о ее края. Перед собой он положил свернутый в трубку лист.
— Я буду краток, — предупредил он. — И выскажусь по трем пунктам. Первый — о существе доклада. Он касался новых веяний в музыке, литературе и живописи и критики их с позиций классиков девятнадцатого века.
— С наших позиций! — запальчиво возразил Андрюша.
— Я вас, кажется, не перебивал, — с подчеркнутой вежливостью ответил Гельтищев. — Если не ошибаюсь, говоря о живописи, вы ставили в пример передвижников, Репина. Это, простите, какой век? И я отметаю все это! Нам нужна сейчас картина предельно простая, стремительная, картина, написанная совсем в другой манере, чем писали тот же Репин или, например, Левитан.
— Но не нарочитая бессмыслица! Не ребус! — взволнованно откликнулся Андрюша. — Когда мажет холст обезьяна или делают скульптуру из старых тазов, сковородок и проволоки!
И зал одобрительно загудел десятками голосов.
— Это кретинизм! — крикнул кто-то.
— Это оригинально, — снисходительно возразил Гельтищев. — А что вы скажете на это?
Он развернул свернутый в трубку лист и показал его залу.
На бумаге в хаотическом беспорядке переплелись зеленые, красные, желтые полосы, кляксы и брызги.
Таран узнал репродукцию, висевшую в комнате у Гельтищева тогда, во время вечеринки. И теми же самыми словами, как и тогда, Гельтищев с пафосом провозгласил:
— Это нервное сплетение стрел, каких-то молний. Это волнует. Ибо я дополняю это своим воображением. Здесь сама наша жизнь…
Зал ответил громовым и веселым смехом.
— Я хочу ответить! — вскочил со своего места светловолосый паренек, которого узнал Николай. — Я интересуюсь живописью.
Председательствующий обратился к Гельтищеву, который со снисходительным и насмешливым видом ждал, когда уляжется шум:
— Не возражаешь, если мы разобьем твое выступление и дадим слово Назарову?
— Возражаю!
Стихший было шум снова усилился.
— Дать слово!..
— Юрка, говори!..
— Нет, пусть Гельтищев!..
— Тогда я с места! С места! — закричал Назаров. — Это не живопись, не искусство! У художника есть свой язык, на котором он обращается к людям! Еще знаменитый французский импрессионист Кур говорил: «То, чего мы не видим, несуществующее, абстрактное, не относится к области живописи».
Абстракционизм — это отвлечение без обобщения, это полное отвлечение от жизни, то есть от того, что больше всего волнует человека, что является смыслом его существования на Земле! Это распад формы и содержания. А значит, и распад самого искусств! Смотрите! Его уже нет здесь!
Последние его слова потонули в шуме и возгласах:
— Верно!.. Правильно!.. Даешь настоящее искусство!..
Затем выступали и другие, выступали прямо с места, из зала, горячо, убежденно, кто весело, кто с издевкой, кто требовательно и серьезно. Некоторые приводили доводы и примеры из области литературы или музыки, некоторые только решительно отвергли то, что сказал Гельтищев. Выступали и его сторонники, правда, их было мало и говорили они не так решительно, больше стараясь примирить точки зрения, чем отстоять свою. Среди них был и Анатолий Титаренко, тот самый толстый парень с галстуком-бабочкой, которого заметил Николай около Жоры.
Диспут разгорался. Несколько пожилых преподавателей, сидевших в первом ряду, с улыбкой переглядывались между собой.
 
А Гельтищев все продолжал стоять на трибуне.
О нем как будто забыли, да и он сам забыл, где стоит, с интересом следя за разворачивающейся борьбой мнений, изредка выкрикивая что-то ироническое и насмешливое.
— Во дают, — с восхищением прошептал Таран на ухо Николаю.
Николай кивнул головой. Куда бы он ни смотрел, взгляд его неизменно возвращался к Маше. Девушка раскраснелась, глаза ее блестели, она что-то возбужденно говорила не менее взволнованной Ане, один раз они даже поспорили.
Но вот Гельтищев, улучив момент, когда в зале стало относительно тихо, торжественно произнес:
— Товарищи, минуту внимания. Второй из трех пунктов моего выступления заключается в следующем. Редакция бывшей, ныне закрытой газеты «Мысль» поручила мне довести до вашего сведения один документ.
В наступившей тишине он достал из кармана бумагу и громко прочитал:
— «Воззвание к тарасовцам!»
По рядам пробежал смешок. Студенты четвертого курса филфака невольно вспомнили тихое украинское село, где прошлой осенью работали на уборке урожая. После этого они себя в шутку и стали называть тарасовцами. Но чтобы публично адресовать им такой документ… да еще требовать поддержки только потому, что они гдето все вместе жили и работали…
Это уж слишком!
Гельтищев между тем продолжал читать. В «воззвании» говорилось, что редакция «Мысли» считает, что газета закрыта несправедливо, что это «голый диктат силы», лишение «свободы слова», что газета нужна и даже полезна, ибо она борется за настоящее советское искусство, в спорах рождается истина…
Но чем дальше он читал, тем все более нарастал возмущенный шум в зале. Послышались возгласы:
— Долой!..
— Нам нужна другая газета!
— Позор для факультета!
— Даешь новую газету! Новую редколлегию!..
Раздались голоса и кое-кого из бывших членов редколлегии газеты:
— Я не знаю такого воззвания!.. Я его в глаза не видел!..
— Последняя карта бита! — радостно закричал Андрюшка Рогов.
Гельтищев заметил, как Анатолий делает ему какие-то отчаянные знаки. Он кивнул головой и, вытащив из кармана клочок бумаги, замахал им в воздухе.
— Я не кончил! Есть еще один документ!..
И снова в зале воцарилась настороженная тишина.
— Мы можем спорить и не соглашаться друг с другом, издалека начал Гельтищев. — Но одно требуется от всех нас в таком диспуте — честность, принципиальность! Я больше всего ка свете ненавижу хамелеонов, людей двуличных, верящих в одно, а открыто отстаивающих другое, если это помогает им выдвинуться, сделать карьеру.
— Ближе к делу! — крикнули из зала.
— Я уже очень близок, — угрожающе произнес Гельтищев. Я хочу вывести на чистую воду такого человека. Вот эта записка, — он еще раз взмахнул клочком бумаги, — она носит интимный характер и попала ко мне случайно. Но кое-что в ней имеет общественное значение и позволяет выявить истинное лицо ее автора.
Гельтищев сделал рассчитанную паузу, накаляя атмосферу в зале.
— Да не тяни же, Валерий!
— Я не тяну. Речь идет о приглашении этого человека к нам в компанию. На словах этот человек против нас. И громко выступает так сегодня. А на деле он совсем иной. И вот он пишет одному из нас:
«…твои взгляды я уважаю… Я готов пойти с тобой к ним. А примут они меня?» — Гельтищев негодующе повысил голос. — И этот человек — наш сегодняшний докладчик Андрей Рогов!
Буря разразилась в зале.
— Ложь!..
— Это фальшивка!..
— Записку в президиум!..
Гельтищев сошел с трибуны и торжественно передал записку в президиум. Над ней сразу склонилось несколько человек.
 
Андрюша сидел у края стола весь пунцовый от стыда и волнения. Ему придвинули записку.
Наконец председательствующий поднялся со своего места и в мгновенно наступившей тишине объявил:
— Товарищи, записку писал Рогов…