Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Смотрите, это удостоверение нештатного консультанта МВД по печати. За подписью самого министра! Это — из ГУВД. Здесь даже нет слова «нештатный»! А это мне выдали в прокуратуре России. Смотрите, смотрите — подписал Сам! Да и как иначе — миллионы читателей, знакомясь с моими романами, проникаются уважением к стражам порядка.— Он замолчал и легкая гримаса раздражения промелькнула у него на лице. Наверное, Огородников не совсем еще потерял способность видеть себя со стороны и сейчас почувствовал острое недовольство собой, тем, что он, известный писатель, пожилой человек, суетливо демонстрирует удостоверения и разглагольствует о своих романах. И перед кем? Перед обыкновенным мальчишкой — следователем районной прокуратуры. Но что-то в этом мальчишке со странной фамилией было неординарное. Это он смутно чувствовал. Внимательный, даже пристальный взгляд? Может быть, какое-то тщательно скрываемое за приветливой улыбкой превосходство? Чушь. Тогда что же? Прекрасно сидящий темно-серый костюм? И скромный красивый галстук. И сам он — худой, подтянутый, внимательный, внешне благожелательный. Можно даже сказать, рафинированный. Огородников впервые почувствовал себя неуютно в своей нарочито небрежной, но очень дорогой джинсе. Он всегда так одевался, направляясь в какое-нибудь официальное заведение. «Пусть бюрократы и аппаратчики чувствуют, что я независим, раскован, лишен предрассудков. И богат». Иногда он одевал золотую цепочку с декоративной бритвой и большой перстень с бриллиантом. И чувствовал себя прекрасно, непринужденно разговаривая с министром или генералом. А тут вдруг испытал острое чувство дискомфорта. Следователь был вежлив и писатель никак не мог понять, что же в его манере держать себя или в его характере вызывает чувство зависти.
Он собрал удостоверения, спрятал их в карман и, переломив свое раздражение, с улыбкой спросил:
— Чувствую, что мое предложение вам не по душе?
— Герман Степанович, вы ведь были на юбилее у Маврина? В то воскресенье?
— Да. С женой.
— Вот вы пишете детективы…— Фризе хотел добавить, что он, к сожалению, не читал, но сдержался.— И воображение, естественно, у вас развито сильно. Если вы считаете, что Маврина убили…
— А вы так не считаете?
— Не считаю.
— А ваш шеф склоняется именно к такой мысли.
— Значит, он держит свои мысли от меня в секрете. О насильственной смерти Маврина и разговора не заходило. Такого уголовного дела не существует.— Фризе посмотрел на скептическую ухмылку писателя и его посетила озорная мысль.
— Ну, что ж! Давайте рассмотрим такой казус,— я думаю, в разговоре с писателем это допустимо,— а вдруг кто-то из гостей Маврина помог ему отправиться к праотцам, ad patres,— как говорили в древности. О чем бы больше всего мечтал убийца, совершив преступление?
— Чтобы его не обнаружили! — не задумываясь, выпалил Огородников.
Фризе удовлетворенно рассмеялся.
— Конечно, конечно, Герман Степанович. Это, так сказать, его заветная мечта. А пока идет следствие, убийце хотелось бы знать, что предпримет следователь, какие улики он раздобыл. Правильно?
Лицо Огородникова внезапно сделалось белым, как будто чья-то рука стерла лежащий на нем грим.
— Вы не боитесь, что я могу вас заподозрить?
Несколько секунд писатель сидел молча. Потом сказал:
— Боюсь. Теперь боюсь.
— Вот видите! Но у нас с вами, Герман Степанович, разговор приватный, правда?
Огородников кивнул.
— Поэтому предостерегу вас: если бы мы расследовали убийство Маврина, вы и так были бы на подозрении. Как и все, кто присутствовал на юбилее. Будьте осторожны.— Он неожиданно улыбнулся доброй подкупающей улыбкой.— Это я сказал, приняв вашу гипотезу об убийстве, а на самом деле Маврин умер своей смертью.
«Он что, решил поиздеваться надо мной?!» — подумал Огородников. Впервые за долгие годы Герман Степанович находился в таком смятении, что просто не мог сообразить, как ему достойно ответить этому мальчишке. Он понимал, что если вспылит, наговорит колкостей, то просто покажет свое бессилие, будет выглядеть смешно. Но остроумного ответа не находил, как будто поглупел внезапно.
 
— Оригинальный у вас склад ума,— только и сумел он промямлить.
— Что вы, что вы! — возразил следователь.— Мне просто интересно порассуждать вместе с писателем. С мастером детектива. И у меня вдруг мелькнула мысль… Как это говорится у вас? Сюжетный ход? Вы так к моим словам и отнеситесь. Преступник, пользуясь своим положением, получает возможность следить за тем, как его ищут. Как вы думаете, в истории мирового детектива это уже было?
— В истории детектива все было,— через силу улыбнулся Огородников. Загар постепенно возвращался на его лицо.— Но ваш ход любопытен. Даже очень.
— И вы, Герман Степанович, подумайте вот еще над чем: если следователь будет внимательным, он ведь тоже многое получит от общения с любознательным преступником. Не правда ли? — Фризе почувствовал, просто физически ощутил, как напрягся Огородников, стараясь не показать растерянности.— Хороший сюжет? — он снова улыбнулся чуть смущенной улыбкой.— А по истории с санитаром… Давайте договоримся так — не нарушая процессуальных законов, не разглашая секретов следствия, я буду рассказывать вам о движении дела в общих чертах. Принимается? — Он встал, протянул Огородникову руку.
— Принимается,— выдавил писатель.— И учтите, Владимир Петрович, я тоже могу оказаться вам полезным. Совсем как в вашем сюжете.— Рукопожатие его было вялым, рука влажной.— Между прочим — месяца два назад Маврин получил из архива Госбезопасности копию доноса, по которому его посадили после войны на восемь лет. Вы знаете, что он сидел?
Фризе не ответил.
— Донос писал старый друг Маврина, литературный критик Борисов.
— Но ведь Борисов был в числе приглашенных на юбилей!
Огородников отметил в глазах следователя огонек любопытства. «Вот тебе! — подумал он с удовлетворением.— Получай, всезнайка!»
— Вот именно! Был в числе приглашенных, сделал оригинальный подарок и произнес великолепный тост за юбиляра.
— Почему же Маврин не захотел предать факт доноса гласности?
— Вы думаете, найдется добрый самаритянин, отсидевший восемь лет и решивший смолчать? — вопросом на вопрос ответил Огородников.— Старик просто ждал удобного случая. Хотел устроить похороны старого друга с большой помпой. И не дождался!
В школе Фризе развлекал друзей тем, что лепил их фигурки из пластилина. Когда он был в ударе, ему хватало одного урока, чтобы вылепить целую сценку: «Рыба» на геометрии», например. Всего три фигурки — Коля Рыбин с лицом окуня, выброшенного на сковородку, учитель математики Максимыч, с тоской глядящий на тонущего ученика, и подсказывающая Рыбину Ольга Стерлядкина. Сходство было изумительным. Однако было одно «но»… И это «но» привело Фризе на заседание педсовета, когда фигурка Максимыча попалась случайно на глаза Варваре Гавриловне, завучу. Она решила, что Фризе вылепил «издевательский» портрет. Напрасно сам Максимыч протестовал на педсовете, убеждая коллег, что он получился «такой, как в жизни». Его, «как лицо оскорбленное» (выражение Варвары Гавриловны), лишили слова.
Фризе отчаянно изворачивался:
— Я же хотел высмеять Рыбина! — взывал он к педсовету.— И тех, кто ему подсказывает!
— Действительно! — поддержал его добрый Максимыч.— Талантливо высмеял.— И директор, единственный, кто, кроме Максимыча, сочувствовал Фризе, согласно кивал головой. Но учителя осерчали. Особенно педагоги из младших классов. Каждый содрогался от мысли, что этот верзила начнет лепить их портреты и выставит на всеобщее посмешище. Почему-то учителям и в голову не приходило, что их скульптурные портреты могут получиться симпатичными.
 
Почувствовав, что жаркие прения грозят закончиться плачевно, Фризе схватил фигурку Максимыча с директорского стола, вызвав негодующий вопль педсовета. От общей накаленности атмосферы в учительской пластилин смягчился и стал податливым. Владимир любовно провел рукой по голове своего детища, пригладил пиджак и обратился к негодующим учителям: