Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Вам депеша от экспертов, — это вернулся Норцов.
Абушка, то есть Абуталиев, наш графолог, сообщал:
 
«Сравнили записку с образцами налимовского почерка (их нам вчера доставил Максудов). Полная идентичность. Возраст записки около месяца».
 
Время давило на меня как стопятидесятитонный пресс. До отъезда в «Хрустальный ключ» оставались считанные часы. Пора было подвести черту под институтским разбирательством. Никто, кажется, лучше Юлдашевой в налимовских служебных делах не разбирался. Значит, следовало поговорить с Юлдашевой.
Сектор древних рукописей ответил надтреснувшим голосом Акзамова:
— Замирахон второй день больна.
Через семь минут, как только мы получили в справочном отделе адрес Юлдашевой, старенькая «Победа» увозила нас из управления. Асфальт остался позади, и машина затряслась на ухабах старого города.
Юлдашева оказалась дома. Прошлепав босоножками по цементированной тропинке, отворила нам калитку, вернулась на скамью под навесом.
— Чай? Компот? Виноград? — И в этом же ряду. — Налимова ищете? Я так и думала.
— Ищем! И вы должны нам помочь! Вот почему просим отнестись к нашим вопросам серьезно, даже если вам кажется, что они не по существу. Итак, ценят у вас в секторе Налимова как работника?
— Ценят, ценят, одна я не ценю.
— Почему же?
— Больше знаю. Не могу согласиться, — молоденькая, плутоватая Юлдашева буквально наэлектризовалась: пропали лукавые полутона во взгляде, исчезла улыбка.
— А что вы знаете? — спросил я успокоительно.
— Нечестный человек. Когда Анвар Акзамович сидит, Николай Назарович ему: вы мой учитель, вы все знаете. Когда Анвар Акзамович уйдет, он смеется, слава богу, без него, старого ворчуна, остались. За руку меня берет: Замирочка, Замирочка. А поругали на заседании, словарного разбора рукописи не сделал, — он сразу: Это Юлдашева должна делать, за это Юлдашева отвечает. Красный весь, злится. На другой день у нас банкет после защиты. Налимов тост говорит: «За мир и дружбу». Получается: Замире — дружбу. И мне так глазами делает, — Юлдашева подмигнула, отчего к ее глазам вернулось плутоватое выражение.
— Скажите, пожалуйста, когда вы видели Налимова в последний раз?
— Завтра была зарплата, сегодня он придет, — от волнения Замира даже запуталась в глагольных временах.
— То есть семнадцатого июля?
— Семнадцатого июля, — подтвердила Юлдашева.
Пенсионер услышал балконный разговор в ночь с шестнадцатого на семнадцатое. Значит, десять-двенадцать часов спустя Налимов был еще в полном здравии.
— И что он делал тогда, — осторожно, как к мотыльку, приближался я к цели.
— Ничего. Зашел. Поздоровался. Сказал: «Как хорошо, что ты одна!». Шкаф открывал, закрывал. Курил, — судя по тону Замиры, последнее явно противоречило секторским порядкам.
— А ничего он вам важного не сказал? Ну, например, что собирается куда-нибудь съездить? Что хочет закончить срочную работу?
— Нет, ничего не сказал. Ушел.
— «До свидания» сказал?
— «До свидания»? Нет, нет. Как же он сказал? А! Он сказал: «Извините, Замира, но я вынужден вас покинуть!».
— И в котором часу это случилось?
— Что случилось? — испугалась вдруг Юлдашева.
— Ушел он в котором часу?
— После перерыва, когда я из чайханы вернулась.
Беседа оживилась, когда прозвучало слово: «рукопись». Какие из них за последнее время привлекли ее внимание? О, конечно же, трактат Маджида аль-Акбари с подшитым к нему циклом философских стихотворений. Вот как — и она убеждена, что стихотворения эти именно философские, а не пейзажные или, предположим, лирические? Да, убеждена, там ни одной конкретной черточки, только общие рассуждения, ну, например, как у Омара Хайяма; другое дело трактат — сплошная география, описания различных горных местностей, и рек, и долин. Это она уловила: ведь в текст-то ей приходилось заглядывать. А рукопись где брала? Разумеется из шкафа, у Акзамова в кабинете, она там всегда лежит.
— Мне рукопись зачем? — продолжала Юлдашева. Неужели сейчас начнет оправдываться? — У меня дома копия есть… Могу показать. Зайдем!
 
Пока Замира обшаривала ящики пузатого комода, мои глаза мало-помалу привыкли к полумраку, царившему в маленькой комнате с плотно завешанными окнами. Почти машинально я взял с подоконника фотографию в узорчатой пластмассовой рамке. Тяжелые губы, вывороченные веки. Ба, да это Налимов собственной персоной. Юлдашева вдруг резко обернулась.
— Налимов, — выдохнула она, точно признаваясь в стыдном поступке. — Сам подарил. — И тут ее прорвало. — Еще стихи подарил. Посмотрите. Мне не жалко. Достану сейчас. — Она положила на подоконник кипу бумаг, извлеченную из комода, и, выхватив у меня портрет, привычно достала из прорези в картоне квадратик ватмана. — Читайте!
Я прочел:
 
 
Юная и стройная красавица,
 
Ласково печатая свой шаг,
 
Даже и слепцу в глаза бросается,
 
А ко мне не бросится никак!
 
Шелковистых кос каскады пенятся,
 
Если их распустит на ветру…
 
Вот она — и никуда не денется,
 
А не дастся — силой заберу!
 
За нее пойду в огонь и воду я,
 
Адский свой характер подавлю
 
Мыслями, мечтой, богатством, модою
 
И хорошей солнечной погодою
 
Радостно я жертвую в угоду ей…
 
А зачем? Затем, что я люблю!
 
 
Ночью — стихи, днем — стихи, в интервалах — собеседования о стихах. Конечно, Торосову на моем месте было бы еще труднее: у него нет фантазии. Но и моей фантазии сейчас хватило только на то, чтобы пожелать этой поэтической реке побыстрее иссякнуть.
Юлдашева смотрела на нас с затаенной насмешкой. Действительно, со стороны мы представляли собой забавную пару: мои сто восемьдесят два сантиметра и его сто пятьдесят или сто шестьдесят — диаграмма падения детективных талантов. Но Замира имела в виду как раз меня.
— С такой большой высоты и ничего не увидели, — сказала она нараспев.
— А что собственно?
— Первые буквы смотрите.
— Юл-да-ше-ва За-ми-ра! — прочел я по слогам. — Вот оно что… Вот оно что! — повторил я, но это относилось уже не к ватману, а к нашей вчерашней находке. — Можем мы попросить у вас рукопись — на недельку, на две… Да, да, с собой.
— Можете попросить, — грустно улыбнулась Замира, словно, открыв нам секрет стихотворения, окончательно отдалилась от Налимова. — Копия. Не страшно…
Маджида Норцов унес к экспертам на второй этаж. А я стал по памяти разбивать текст ночного письма на стихотворные строчки. И у меня получилось:
 
Восход солнца ранний: 3 часа 20 минут.
 
 
 
Сияет солнце над горами.
 
Уткнувши взоры в ручеек,
 
Своими верными шагами
 
Идет тропинка на восток.
 
На склонах тонкая береза,
 
Гнет ива ветви над водой.
 
Ее немеркнущие слезы
 
Не угрожают нам бедой.
 
Возьми, о путник, скромный посох,
 
Открой глаза и в путь иди!
 
Твоим бесчисленным вопросам
 
Мечта ответит впереди.
 
Ее пути бредут, петляя
 
Своей тропой — и не своей.
 
Там ждет тебя арча большая —
 
Одна средь черных тополей.
 
 
 
Начальные слова складывались — безо всякого остатка — в слова: С у с и н г е н  в о т  м е с т о. Похоже было, что к пейзажному наброску прилагаются еще и координаты.
 
— Абу, — сказал я нашему графологу по телефону, — стишки-то оказываются вроде дупла с записочкой…