Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Текст телефонограммы был скуден:
«Убедительно просим помочь в розыске бесследно исчезнувшего приблизительно две недели назад и. о. старшего научного сотрудника института устного и печатного слова налимова николая подозреваем убийство или самоубийство ждем срочного расследования по возможности сегодня утром пятого августа замдиректора кандидат технических наук церковенко».
Света печатала телефонограммы без знаков препинания и заглавных букв, полагая, видимо, что это придает им тот абстрактный лоск, какой должен быть присущ депешам чрезвычайной важности.
Данная телефонограмма, по-моему, такого отношения не заслуживала. Ишь детективы! П р и б л и з и т е л ь н о д в е н е д е л и хлопают глазами, а потом приходят к убедительному выводу — у б и й с т в о. Со столь же убедительной альтернативой: и л и с а м о у б и й с т в о.
Пока я пытался приторочить к наименованию высокого научного учреждения частицу «не», получая в итоге институт непечатного слова, набежал практикант. Именно набежал. Маленький такой кругляш, белобрысый, белобровый. Жестикуляция его внушала подозрение, что практикант намерен пройтись на руках прямо у меня перед носом. Но он просто сказал:
— Товарищ Салмин? Я к вам? Юрфак. Пятый курс. Норцов Олег Викторович.
— На какое время рассчитана ваша практика?
— На восемь часов, на полный рабочий день.
— Я не об этом… Общий срок практики.
— Если не выгоните, — осмотрительно ответил кругляш, — значит, полмесяца. А выгоните… — он, кажется, хотел пожать плечами, но я ему помешал.
— Ну коли выгоним, нам лучше знать, когда.
Кругляш кивнул: само собой, мол, разумеется.
Разговор устремился в такое безрадостно-ровное русло, словно сам капитан Гаттерас незримо нанялся к нам в лоцманы.
— Поедете сейчас со мной в институт рукописного и печатного слова, — круто изменил я направление разговора.
— Это еще зачем? — со студенческим вольнодумством спросил Норцов.
— В качестве доктора Уотсона.
2
Он был шикарен, этот Церковенко, он был вальяжен, он ослеплял белозубой улыбкой, ошарашивал поклонами, расшаркиваниями, гостеприимными взмахами рук.
— Мне оч-чень приятно с вами познакомиться, — слегка как бы даже похохатывая, заверял нас Церковенко. — Такое количество следователей на душу научного руководителя!.. Да, да, — продолжал замдиректора, — ситуацию нельзя считать приличествующей шуткам. Вернее, считать шутки подобающими ситуации.
— Согласен. Поэтому перейдем к основному.
— Рассказать, что произошло? — Церковенко помусолил толстой нижней губой верхнюю, не столь толстую. — Понимаете ли, чтобы это вам сразу… За отправную точку примем середину июля. В те дни, числа шестнадцатого, примерно, последний раз видели Николая Назаровича Налимова среди коллектива. Я, правда, находился в командировке. Но это локальный факт. Восемнадцатого выдавалась зарплата, и Налимов за деньгами не пришел. Третьего — такая же картина. Главбух доложил мне обо всем — я как раз вернулся из командировки. Мы всполошились. Прежде отсутствие Налимова нас не волновало. Академическая специфика. В глобальном масштабе. Старший научный сотрудник, ведущий самостоятельную тему, имеет право работать в библиотеке или дома. Разумеется, результаты должны быть доложены к определенному сроку.
— Когда этот срок у Налимова? — спросил я.
— Вы полагаете, что Налимов увлекся работой настолько, что позабыл про зарплату? Ну, нет, он не такой человек.
— И все-таки, когда завершается тема Налимова? И — заодно — что это за тема?
— Тема? Сейчас, одну минутку. Помню, какая-то очень локальная, — Церковенко рванул на себя ящик письменного стола и тотчас нырнул в бумаги. — Наджимов, Накорякова… Вот, пожалуйста, Налимов. Перевод и комментирование средневековой рукописи Маджида аль-Акбари, обнаруженной пятнадцатого мая семидесятого года фольклорной экспедицией Авдара Акзамова в кишлаке Юсуп-хона. Глобальная вещь! Срок сдачи — декабрь семьдесят первого.
— Зафиксируйте для порядка, Олег Викторович, — сказал я солидно. — Но, конечно, значения это не имеет. Итак, третьего августа Налимов не явился в институт. Что вы предприняли?
— Анвар Акзамович, заведующий сектором древних рукописей, направил к нему домой лаборантку. Она, правда, очень не ладила с Налимовым, не питала, так сказать, к нему уважения…
— Фамилия? — ожил вдруг Норцов.
— Замира Юлдашева. По ее словам, адрес, указанный Налимовым в анкете, оказался несоответствующим действительности. Вернее, действительность оказалась несоответствующей адресу, — опять змеиными кольцами заходили витиеватые фразы, и опять я поспешил Якову Михайловичу на выручку:
— То есть Налимов переехал?
— Вот именно. Тогда мы послали завхоза в милицию за новым адресом. Но и по новому адресу Николая Назаровича не нашли.
— Иначе говоря, он там не проживает?
— По документам домоуправления, проживает. За квартиру аккуратно платит, до пени дело не доводит.
— И какой же месяц у него оплачен?
— О, этого мы не догадались узнать, — Церковенко вежливо восхитился моей детективной изощренностью. — Наш завхоз задавал локальные вопросы. Спросил, есть ли у них такой жилец. Сказали, есть. Спросил, нет ли на него каких жалоб. Сказали, нет. А квартплату, сказали, вносит исправно. Казалось бы, все в порядке. Но Юлдашева вчера трижды ездила к нему — никто на звонки не отзывался.
— Он одинок, этот Налимов?
— Имеет ли семью? Нет, здесь не имеет. Холост. Отец его, лингвист глобального масштаба. Давно живет в Москве. Самого Николая Назаровича, кстати, ради заслуг отца в наш институт и приняли… Директор института принял, — тут же зачем-то уточнил Церковенко.
— А вы-то лично к Налимову ездили?
— Как же, как же! Сам, лично. Вчера же, в десятом часу. Чтобы с соседями поговорить, если Налимова не будет.
— Давайте строго следовать фактам. Вы вошли в квартиру и таким образом установили его отсутствие?
— Ну, разумеется, просто позвонил в дверь, — хохотнул Церковенко, снова отдавая должное моей квалификации. — Возможно, Налимов и отсиживался в санузле. Не утверждаю обратного. Но признаков жизни не подавал. Тогда я постучал в дверь справа. Вышел патлатый пенсионер. Чудаком оказался неимоверным. Открытки собирает, марки, монеты. Древние радиоприемники — главный его конек. Как, говорится, хобби. Скрипка висит на стене. Подумал, скрипач. Так нет же. Бывший товаровед магазина электротоваров. И скрипку держит в память о первой любви. Или о последней зарплате.
Решительно не нравился мне этот атлет Церковенко — несмотря на хорошо отработанные повадки рубахи-парня. Но оборвать его пришлось без учета моих симпатий и антипатий: подпирало время. В вестибюле какое-то там объявление о каком-то заседании висело. Посему я, демонстративно поглядев на часы (признак дурного тона в светском обществе — и высшее проявление корректности — в деловом), заметил:
— Виноват, отвлекаю вас, Яков Михайлович, от сути. Вернемся к Налимову.
— Налимов? — симулируя профессорскую рассеянность, Церковенко сморщил свой беззаботный младенческий лоб. — Не Налимов, пенсионер… Я сразу: давно, мол, видели соседа? Что называется, взял быка за рога…
В конце концов из замдиректора удалось выжать, что старик не столько видел, сколько слышал Налимова шестнадцатого июля. Был жаркий вечер, и старик ковырялся на балконе в своих приемниках. Балкон старика отделен от балкона Налимова тонкой перегородкой. Около двенадцати говор, доносившийся из налимовской комнаты, сначала тихий, внезапно усилился. Старику даже показалось в первый момент, что это сработал старенький СВД-9. Потом он понял, что Налимов и какой-то незнакомый мужчина вышли на балкон. О чем они говорили, старик не слышал, но внезапно в его сознание ворвалось дважды повторенное гостем: «убийство или самоубийство — вот выбор!» А потом раздался демонический хохот и все смолкло.
— Меня ждут товарищи. Небольшое заседание. Локальный вопрос, — говорил между тем Церковенко. — Вы можете пока познакомиться с личным делом Налимова. Во всяком случае, надеюсь, что причины нашей тревоги, пусть и не очень глобальные, вам теперь очевидны.