Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

- Я убеждена... 
Вмешался Ленин - в голосе его послышались нотки раздражения. 
- Вот и Мартов об этом кричит, и Дан... Пуришкевич в Думе ехидничает: "Куда делся Малиновский?" 
Вся сволочь объединилась, чтобы погреть руки на нашей беде. Шантажируют, угрожают... Оттого я и настаиваю: максимум осторожности, проверять все с двойной, с тройной придирчивостью, ни одного недостоверного доказательства не принимать. 
Крыленко полностью разделял опасения Ленина, понимая, как важно не поддаться чувству, остаться в рамках бесспорных улик. Но ему, как и Елене Федоровне, было трудно отказаться от тех выводов, к которым они пришли после долгих раздумий, борьбы с самими собой, сопоставления всех известных им фактов. 
Личных впечатлений, наконец, которые иногда трудно обосновать, но которые тем не менее иной раз важнее доводов рассудка. 
Ленин словно прочел его мысли. 
- Мы предъявляем члену партии обвинение в тягчайшем преступлении. - Он резко повернулся к Николаю Васильевичу, бросил на него быстрый, проницательный взгляд. - Вы убеждены, что обвинение справедливо? Хорошо... Можно ли на этом основании назвать человека предателем? Один прекрасный коммунист, не буду называть его имени, тоже клянется, что Малиновский провокатор. Даю, говорит, голову на отсечение. А я отвечаю: "Даже ваша голова, дорогой товарищ, не заменит одной, всего только одной, пусть хоть самой крохотной, но достоверной улики". 
- Разве мало улик? - Розмирович стала перечислять все, о чем она уже писала в ЦК. Добавила и случай с письмом, которое кто-то подложил в чемодан перед ее отъездом в Харьков. - Вспомните эти вечерние визиты то к Родзянке, то к Волконскому. Отчего же теперь, когда лидером фракции стал Петровский, никто не зовет его на совещания и приемы? 
- Штрихов много, - сказал Ганецкий, - а картины не получается. Как в известной поговорке: даже из ста кроликов нельзя сделать хотя бы одну лошадь. - Он порылся в папке с бумагами, достал письмо. - Вот и Петровский считает, что доказательств против обвиняемого нет. И это после того, как тот наговорил про Петровского кучу мерзкого вздора. 
- У каждого своя мораль, - заметил Крыленко. 
...Малиновского пригласили на очную ставку с его бывшими товарищами по работе. Он вошел уверенным шагом - улыбчивый, благоухающий, даже попытался изобразить радость от встречи, но быстро сник, начал плакать, размазывая слезы кулаком по изрытым оспинками щекам. 
- Что же заставило вас сбежать с поста, который доверила вам партия? спросил Ленин. 
Всхлипывая, Малиновский начал говорить о каких-то личных историях, об усталости, о нервах. 
- Товарищи были ко мне несправедливы, - тщетно ища сочувствия, простонал он. 
Он стал лить грязь и на тех, кто был далеко, и на тех, кто сидел рядом. 
- Какая низость!.. - воскликнул Крыленко. 
Малиновскому предложили уйти. 
...Долго молчали. Всем было не по себе. У каждого мог быть свой взгляд на обвинение, предъявленное бывшему члену ЦК, но в любом случае эта темная история оставляла горький осадок. Было ощущение, что прикоснулись к какой-то грязной и липкой тайне, которую хочется познать, но вместе с тем и отойти как можно дальше, чтобы не замараться. 
- Товарищи, - сказал Ленин, - я думаю, пора отделить бесспорное от вероятного. Что бесспорно? Человек, которому партия дала ответственнейшее поручение, самовольно оставил свой пост, трусливо бежал и никаких объяснений своему поступку дать не мог. 
Об этом мы обязаны заявить во всеуслышание, наззав вещи своими именами. Пусть враги злорадствуют - прятать голову под крыло нам не пристало. Малиновский - дезертир, он сам поставил себя вне партии... 
Ну а насчет провокации... Тут пока еще все покрыто тайной. Допустим, что Малиновский провокатор. Это значит, что он должен был разоблачать царизм, включительно и полицию, с думской трибуны, должен был охранять и большевистскую фракцию, и "Правду" от провала-иначе мы его разоблачили бы. Ну что, любопытный получается парадокс?.. 
 
По утрам Ленин запирался в своей комнате на втором этаже, работал не разгибаясь. 
Лишь под вечер, когда наступали долгие, словно застывшие, сумерки, Ленин выходил на прогулку. Над избами курился легкий дымок. Позванивая колокольчиками, с гор спускались коровы. Вдали, куда ни глянешь, синел лес. 
Это были часы общения с друзьями. Вместе с Крыленко он часто отправлялся на вершину, откуда открывался вид на цепочку Высоких Татр, уходившую за черту горизонта. Серебром отливали аккуратные блюдечки озер. В белесом, словно выстиранном, небе робко зажигались неяркие звезды. Лишь изредка за какойнибудь островерхий хребет цеплялось одинокое облачко-Ленин смотрел на него, сощурившись, не мигая. 
Крыленко рвался назад, в Россию. Выправить новый паспорт было не так уж трудно. А в подполье жить ему не привыкать, И дело, конечно, на родине нашлось бы всегда. 
Владимир Ильич был того же мнения - лишь советовал подождать. Возвращаться по старым адресам невозможно. Разве мог бы он снова появиться сейчас в Петербурге? Или в Люблине?! Или на юге, где вся полиция поставлена на ноги: ищут баглеца, еще не зная, что он за границей. 
- Вы-то сами, Николай Васильевич, куда бы поехали? - спросил Ленин. 
- Куда направит ЦК. 
- Тогда отдохните, осмотритесь. Спишемся с Русским бюро, подумаем, подготовим все, как следует. 
Через месяц, думаю, не позже... 
Был конец июля. Значит, к началу осени он снова будет в России. 
И снова судьба решила иначе. 
Первого августа невидимая черта, отделявшая Австро-Венгрию от России, стала уже не просто государственной границей, но границей войны. А русские большевики, укрывшиеся от царской охранки на склонах Высоких Татр, - не просто подозрительными личностями, но "враждебными иностранцами". А Владимир Ильич Ульянов-Ленин - "лазутчиком" и "шпионом": без малейшего повода, не то что причины, его арестовали, заключили в тюрьму. 
Положение Крыленко и Розмирович было особенно трудным. Пробрались они сюда нелегально, с подложными паспортами, в полиции, естественно, не регистрировались. В другое время их могли бы оштрафовать, на худой конец выслать: не на родину - куда пожелают. По законам же военного времени им грозил полевой суд. 
...Жизнь научила их быстро принимать решения. 
И эти решения быстро осуществлять. 
Путь до нейтральной Швейцарии занял три дня. 
Здесь они поселились в крохотном поселке Божи, 
возле Кларана, приозерного курортного городка. 
И прожили здесь около года. 
ВЕЧНАЯ ССЫЛКА 
Жандармы ворвались в комнату, не постучав. 
Может быть, думали, что Крыленко будет стрелять? Или выпрыгнет через окно - с шестого этажа? 
"Как хорошо, что нет Лены", - пронеслось в голове, когда жандармский капитан, тыча в лицо пистолетом, бесцеремонно рылся в его вещах. Впрочем, кто знает, возможно, уже пришли за ней: Елена Федоровна лежала в больнице, но разве будет кто-нибудь с этим считаться? 
- Предъявите-ка, любезнейший, ваш паспорт, - приказал капитан, наблюдая, как его молодцы вспарывают матрас и шарят в белье. 
Крыленко давно привык и к обыскам, и к допросам. За свою долгую жизнь революционера-подпольщика-долгую, хотя от роду было ему лишь тридцать,-он прошел через это уже не однажды. 
И каждый раз попадал под арест "другой" человек: те Постников, то Рено, то Абрамович... 
Вот и сейчас капитан с ухмылкой разглядывает паспорт, даже пробует его на ощупь: настоящий или поддельный? 
- Значит, имею честь познакомиться с господином Сидоровым? Ну что ж, очень рад... И когда же, извините за нескромность, господин Сидоров изволил родиться? 
 
Натягивая брюки, Крыленко спокойно ответил: 
- В паспорте, по-моему, все написано: четвертого августа тысяча восемьсот восемьдесят первого года. 
- Ах так.. - игриво промолвил капитан. - Следовательно, вам тридцать четыре года. Поздравляю, господин Сидоров, для своих лет вы, пожалуй, выглядите довольно молодо. Между тем, любезнейший, по моим сведениям, вам сейчас только два или три месяца...