Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
- Разумеется, господин инспектор.
- Разумеется?.. - Брови инспектора поползли вверх. - Ну как же разумеется, господин Крыленко, когда ни один ваш урок, буквально ни один, не соответствует программе? - Он жестом остановил учителя, готового возразить. - Разве декабрист Рылеев в качестве поэта, а не бунтовщика предусмотрен программой? Разве этот, как его... Добролюбов, ...достоин хотя бы упоминания в стенах учебных заведении на территории Российской империи?
"Донес кто-нибудь из ребят? - подумал Крыленко. - Или этот фискал географ подслушивал у двери."
- Я читал стихи Кондратия Федоровича Рылеева вне урока, господин инспектор.
- Ловко, - усмехнулся инспектор. - Ловко придумано. Значит, вне урока... А вправе ли вы, между прочим, продолжать урок сверх положенной нормы, отнимая у детей время отдыха, столь необходимое для их здоровья?
- Справедливое замечание, господия инспектор, - сказал Крыленко. Время отдыха отнимать у детей нельзя.
- Вот именно. А засорять их головы разной чепухой, это, по-вашему, можно? Кто вам, собственно, позволил самовольно выкидывать из программы таких первоклассных поэтов, как Батюшков, Гнедич и Озеров, и заменять их разными Кондратиями Федоровичами, у которых поэтического дара нет и на грош? Или вы полагаете, что ваша, скажем мягко, тенденциозность останется незамеченной?
Крыленко закусил губу, усмиряя свой гнев.
- Насчет поэтического дара, - тихо сказал он, - мнения могут и разойтись.
Инспектор хлопнул ладонью по столу.
- Нет, не могут! Вас интересует не поэзия, господин Крыленко, а политика. Да будь он хоть гением, этот Рылеев, вы бы о нем и не вспомнили, не напиши он противоправительственных стихов. Разве не так? Так, милостивый государь, именно так, не возражайте. Разве вы продекламировали своим ученикам вполне приемлемое некрасовское "Не ветер бушует над бором"?
Конечно же, нет. Зато вы мусолили этих "ликующих, праздно болтающих" два урока кряду и наговорили полную кучу социалистической крамолы. Пойдем дальше... - Он открыл лежавшую на столе массивную кожаную папку, вынул оттуда единственный, мелко исписанный листок. - Что вы сделали с Пушкиным? Великий поэт пробуждал своей лирой чувства добрые, а вы его подаете как автора воинственных сочинений, которые совершенно не характерны для этого певца красоты. И притом еще срываете аплодисменты, словно вы не учитель, а заезжий тенор. Зачем вам понадобилось искажать облик поэта? Я скажу вам зачем. Затем, что стихи для вас лишь повод, чтобы пропагандировать социалистические идеи. Но неужто вы думаете, милостивый государь, что вам будет позволено духовно калечить нашу молодежь? Или вы полагаете, что властям неизвестно, для чего вы избрали поприще педагога?
- Для чего же? - невозмутимо спросил Крыленко.
Инспектор поморщился.
- Вам угодно продолжать спектакль? Ну что ж, я вам отвечу: для того, чтобы увлечь на опасный путь мятежей и бунтов незрелые души. - Он снова заглянул в листок. - На путь нелегальной борьбы с государственной властью. Вы сами, уважаемый, вступили на этот путь лет эдак семь назад. Как говорится, из молодых, да ранний...
- Вы, однако, имеете обширную информацию, - заметил Крыленко.
Инспектор не обиделся.
- Все части единого государственного механизма связаны между собой, господин Крыленко. Это естественно, так что ваша ирония бьет мимо цели. Когда между ними нет согласия, государство начинает хромать. А Российская империя, слава богу, прочно стоит на ногах.
"Куда уж прочнее..." - подумал Крыленко.
Ему вспомнились многолюдные митинги в университетских аудиториях, где две, а то и три тысячи студентов с восторгом слушали его зажигательные революционные речи. Вспомнились цехи петербургского Металлического завода на Выборгской стороне, куда рабочие проводили его, двадцатилетнего посланца большевиков, агитатора-пропагандиста, сначала тайнов чужой шапке, нахлобученной по самую переносицу, с чужим пропуском-жестянкой, которую надо было ловко положить на определенное место, - а потом, в октябре пятого года, уже и открыто. И там: на Металлическом, и Александровском вагонном, и на Невском судостроительном, и на Других заводах - всюду ждали его рабочие, которые не всегда знали толком, что и как надо делать, но зато опреде^ ленно знали, сколь ненавистен им этот прогнивший режим.
"Да, прочна империя, ничего не скажешь", - снова подумал Крыленко и, сам того не желая, улыбнулся.
- Позвольте полюбопытствовать, - сухо промолвил инспектор, - чем именно мне удалось рассмешить вас?
Велико было искушение сказать правду этому самодовольному жандарму, нацепившему на себя мундир просветителя. Но надо было сдержаться. Работа в школе была его важным партийным постом. Что верно, то верно: он старался прививать своим ученикам передовые идеи, он готовил их к предстоящим боям против душителей свободы. А в условиях жестокой реакции бывает ли что важнее для революционера, чем раскрывать людям глаза, пробуждать в них ненависть к рабству?
- Вам показалось, господин инспектор. Мне совсем не смешно.
- Вот и я тоже думаю, - согласился инспектор, - что смешного в вашем положении маловато. Если завтра ведомство народного просвещения укажет вам на дверь, какую работу вы найдете? С вашей-то биографией... - Листок из кожаной папки снова оказался в инспекторских руках. - Аресты, аресты, аресты...
Сколько раз, почтеннейший, вы уже побывали за решеткой?
Крыленко решительно отрезал:
- Не считал...
- Напрасно. По моим подсчетам пять или шесть.
Но, может быть, вы насчитаете больше... В батюшку пошли, Василия Абрамыча. Хотите, как и он, скитаться по ссылкам?
- Каждый выбирает свой путь, господин инспектор, - сказал Крыленко.
- Да, вы правы. - Инспектор встал. - Я доложу кому следует... О решении вы будете уведомлены.
ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ
Вечер выдался душным. Даже в июле здесь редко бывает такая жара. Закрыть окно невозможно: комната превратится в парилку. Открыть - на свет настольной лампы слетятся полчища комаров.
Лежа на диване и глядя в мерцающий крупными звездами оконный квадрат, он шепотом, словно боясь вспугнуть тишину, бормотал любимые стихи. Он знал их множество, они всегда были с ним, оттого никогда не страшило его одиночество и никогда не испытывал он тоски или скуки.
За окном послышался шорох. Хрустнула ветка. Потом еще одна.
Крыленко приподнялся на локте.
- Пан Микслай, вы здесь? - донесся прерывистый шепот.
Антек... Это был один из его верных друзей. Помощник!
- Пан Миколай...
- Да, да, я сейчас... - чуть слышно отозвался Крыленко. Мягко ступая по скрипучим половицам, он подошел к окну, спросил, перегнувшись через подоконник: - Что-нибудь случилось?
- Вас ждут...
Это стало привычным. Часто посреди ночи раздавался стук в его окно: граница была в дзух шагах, через нее в обе стороны шли люди.
Одни-"туда", на чужбину, где, недосягаемый для "родных" полицейских, работал большевистский штаб. Там ждали известий о положении дома, там встречали людей, которым з России грозила тюрьма.
Другие - "сюда", в Россию, для связи с подпольем, для того, чтобы передать инструкции, доставить литературу.
- Вас ждут, пан Миколай...
Крыленко перемахнул через подоконник.
- Ты проверил, хвоста кет?
- Проверил, будьте спокойны, - прошептал Антек.
Они прошли чужими дворами на соседнюю улицу.
Затем Антек направился прямо домой, а Крыленко еще немного покружил, до боли напрягая зрение и слух.
Издалека доносилась музыка: в парке военный оркестр наигрывал вальсы. На центральных улицах толчея, а здесь ни души: только черная стена могучих деревьев да немые, словно застывшие во мраке, дома.
Знакомая калитка на Окоповой улице предусмотрительно открыта. Дракон, добродушный пес неизвестной породы, подбежал, виляя хвостом, ткнулся мордой в колени, проводил до крыльца.