Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Не люблю шума.
— Примем к сведению. С какой целью вы принесли домой 12 октября 55 тысяч и положили в незапирающуюся тумбочку?
— Эти деньги должны были пойти на аренду квартиры.
— Так вы сказали покойной жене и Александру Колесову. Назовите адрес и фамилию человека, с которым вы встречались 14 октября в субботу по поводу аренды.
— У меня нет данных. Мне позвонили на работу по телефону и назначили встречу у Манежа. Никто не явился.
— И вам по телефону назвали сумму взятки?.. Придумайте что-нибудь похитрее. Никакого звонка, никакой встречи у вас не было. На другой день после убийства Печерской вы в панике бросились на Сретенку.
— Вы этого не сможете доказать.
— Докажу. Вышеперечисленные факты получают свое объяснение только под таким углом: умышленное подготовленное убийство.
— Все было не так.
— Все получилось не так. Рассмотрим, как получилось.
* * *За решетками кабинета слегка просветлело, пролетела ворона с пронзительным воплем; все вздрогнули.
— В конце концов майор его «расколол», — говорил Саня, — но после отчаянного сопротивления. Он боялся Любы, потому что чувствовал в ней силу и решительность пойти на все, до конца. «Шеф» блестящий организатор, но не исполнитель. Так, он не смог «устранить» меня, хотя возможностей было более чем достаточно.
— Ну, не знаю, — протянула тетка. — По-моему, он пришел ночью в сад, чтоб убить тебя.
— Он не может, как он выразился, «физически». Мечта, замысел, заговор: соблазн свободы через убийство созревал подсознательно. И все же не знаю, решился бы он на него, кабы не толчок — смерть сына.
— Любаша убила его сына? — изумилась Настя; изумились все три женщины.
— Не совсем так… но косвенно. Тетя Май, вы как-то упомянули про страшное чувство неполноценности, которое может превратиться в натуральную манию у некоторых женщин. Помните наш другой разговор? Донцовы любят друг друга, как вы когда-то с мужем…
— Не надо.
— О, совершенно, конкретный случай. Вы привели пример: шефу позвонили вечером, он ушел по срочному делу, забыв шарф. Она побежала за ним, якобы заботясь…
— Помню. Мы были на кухне, она сразу ушла.
— Это случилось шестого октября. Ребенок опять заболел (он перебаливал с лета). В репликах мужа по телефону, в интонации она уловила тревогу, что-то личное, подтверждающее давние догадки: он ускользает от нее. Машина была в ремонте. Они ехали на метро…
Он вспомнил, как выслеживал бизнесмена… вагонное, стекло, «Колхозная», Сретенка, подворотня, кусты акации, гараж, лицо в окне второго этажа, больничный дворец через гул Садового кольца…
— Короче, она убедилась, увидев «счастливое семейство». И на другой день опять явилась на Сретенку.
— Зачем? — выдохнула Юля.
Допрос.
— Поскольку соседи из дома номер семнадцать по улице Сретенке опознали вас (и Печерскую — по фотографии), вы не сможете далее отрицать связь с нею. Когда и при каких обстоятельствах началась эта связь?
— 10 сентября 88 года я приехал на Жасминовую по объявлению. Хозяйка показывала свои владения, мы вышли в сад. И я увидел женщину.
— В саду?
— Да. Я стоял в дверях сарая, как вдруг что-то заставило меня обернуться. Она шла между деревьями, на секунду остановилась, мы взглянули друг на друга — этот взгляд решил дальнейшее. Я поспешил уйти и подождал ее в машине (она была одета явно для «выхода»), представился, отвез в клуб. В тот же вечер она стала моей женой.
— Второй женой. К 13 октября вы уже нашли квартиру на Сретенке?
— Да.
— Вы наметили переезд на 13-е, когда никого не будет в доме?
— Я позвонил, она сказала приехать за нею ночью.
— К чему вся эта таинственность? Вы уже задумали преступление.
— Ничего подобного! Из-за Анатоля. Она его боялась.
— Боялась?
— В смысле: боялась с ним расставаться. У нее была какая-то странная и сильная привязанность к этому бродяге.
— 16 августа текущего года, когда вы отдыхали в Крыму, она приезжала на Жасминовую к Желябову?
— Да. Ее спугнул Вика. Видите ли, внезапно заболел Николенька, подозрение на менингит (оказался грипп в очень тяжелой форме). На «скорой» она отвезла его в больницу Склифосовского и отправилась к Анатолю, сама в лихорадке, а он ее как-то успокаивал. Говорю же: между ними была… мистическая, что ли, связь.
— И все же она не поколебалась связаться с вами.
— Анатоль бесперспективен. А она безумно хотела детей.
— А вы?
— Хотел.
— Почему же у вас в браке их не было?
— И не могло быть: Любовь бесплодна.
* * *Саня будто заново прошел тот путь — до гаража, да акаций… и обратно. Как Владимир поспешно увел его со двора, как они сидели на каменном парапете в центре кишащего муравейника и он рассказывал организатору про убийство…
— Думаю, определенных намерений у нее не было, — отвечал он как-то отстраненно… и все же с горечью. «Люба погибла не случайно!» — твердил он себе все эти дни, но «отстраниться» не мог. — Мне кажется, она металась в поисках выхода…
Не хотелось бы вдаваться в анализ «страстей». Словом, так она любила мужа. Любовь выше жалости — ее вывод. Она пряталась во дворе, когда Печерская выкатила из подъезда коляску с ребенком, и вернулась домой за какой-то забытой вещью. Люба подошла просто посмотреть, как она говорила…
— Что ты замолчал? — воскликнула Настя. — Кому она говорила? Тебе?
— Нет. Она говорила это перед смертью. Взяла малыша на руки, услышала шаги в подъезде и вышла со двора, пошла по улице… Бессознательно, как под гипнозом. Ребенок спокойно спал с пустышкой, как вдруг у него начались судороги: он так и не оправился с лета. Она испугалась и очнулась, сообразив, где находится. И побежала в приемный покой больницы Склифосовского.
— А ребенок что?
— Он там умер. А она ушла, ее не заметили. Про «приемный покой» ты слышала, Настя, из форточки.
Допрос.
— Что вы предприняли после исчезновения сына?
— Обзвонил морги, детские дома… может, кто подбросил.
— Кто? Кто, по-вашему?
— Глупо отрицать очевидное: мысль о Любе… мелькала.
— Именно поэтому вы не обратились в милицию: не стали поднимать шум. Потому что, как пишут в романах: участь вашей жены (законной) была давно решена.
— Неправда!
— Тогда почему же вы не спросили прямо у нее? Мысль-то мелькала. А?.. Далее. Нами установлено, что в больницу Склифосовского звонил некий мужчина: не попадал ли к ним четырехмесячный мальчик. Приметы: белая рубашечка, красный чепчик. Именно эти слова слышала Анастасия Макарцева перед самым убийством. Ну? Будем отрицать очевидное?
— Да, я обзванивал больницы.
— То-то же. И что вам ответили?
— По приметам как будто подходил один. Умерший.
— И вы не явились опознать сына, боясь связаться с органами. Предлагаю чистосердечное признание, иначе дело примет для вас еще более опасный оборот.
— Признаю: смерть сына — а не что-то иное! — вызвала во мне… скажем так, ответный импульс. В сущности, мы всего лишь попытались ответить ударом на удар.
— Однако пистолет вы приобрели, когда сын еще не родился. Приобрели с определенной целью.
— Это ваши домыслы.
— Это факты.
— Вот вам факт: после случившейся катастрофы я нашел в себе силы помириться с женой.
— Да ну?
— Доказательством служит ее исповедь ко мне.
— И когда же она перед вами исповедалась?
— В ночь на восемнадцатое.
— Накануне своей смерти?
— Да.
— Хорошо. Вернемся к первому преступлению.
* * *Мглистое утро переходило в студеный день, озябшие деревья будто придвинулись, сучья будто прижимались к стеклам.
— Меня поразили столь диаметральные суждения о Нине Печерской, — говорил Саня. — Исковерканная — добрая, истеричная — веселая, страшная женщина — прекрасная. «Несчастная» — говорил Анатоль. «Фанатичка» — бывший муж. Да, ее никто не знал так, как он. Думаю, ключ к ее образу — в последнем определении, включающем все эти качества. Фанатик — с латинского — исступленный, со страстью предающийся какому-то делу. Вероятно, Печерская с ужасом отшатнулась бы от одной только идеи преступления. Покуда не было затронуто ее дитя, глубинные инстинкты. Она согласилась, и с ее участием заговор обрел тот одержимый, судорожный характер, что так затруднило его раскрытие. Между тем, речь бы шла о банальном ограблении, правда, со «случайной» жертвой.