Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— В четвертом, точнее не скажу. Поплелась домой, не торопясь.
— Вам никто не попался по дороге? Ну, из знакомых, из жильцов?
— В этот день, Саня, как, впрочем, и в другие свои дни я погружена в собственные переживания.
— Понятно. Итак, вы вошли в дом.
— Вошла, задумавшись, как-то присела машинально в кресло… Тут ты с милиционером! Что мне было делать, по-твоему? Опозориться на старости лет?
— Да, понятно.
— И я тебе не поверила — мне так хотелось.
— Я сам себе не поверил. — Саня наблюдал за теткой. — Тетя Май, что значат слова «белая рубашечка, красный чепчик»?
— Как что значат?
— Вы их не слышали, не произносили?
— Мало ли что я за свою долгую жизнь…
— Нет, позавчера.
— Ерунда какая-то.
— Ну а когда вы мне поверили?
— Да я и сейчас еще… не знаю, — тетка замолчала, тень сомнения или страха прошла по лицу, наконец встала, подошла к комоду, выдвинула верхний ящик. — Смотри.
Двумя пальцами она держала венок — проволока, белые цветочки из воска. Маленький, почти кукольный, очень красивый.
— Вот, нашла. Это не мое.
— Где?
— Под столиком, под скатертью на полу.
— Когда?
— В пятницу мы с тобой тут сидели, разговаривали, я случайно глянула вниз… Мне стало плохо с сердцем.
— И я давал вам нитроглицерин?
— Ну да. Ты искал лекарство в сумке, а я подобрала венок и спрятала в кресле за подушку.
— Тетя Май, все это очень странно.
— Странно, — повторила старуха монотонно.
— Странно, что вы от меня это скрыли. Почему?
— Это кладбищенский венок.
— Но почему?
— Мне надо было опомниться и убедиться.
— В чем?
— Что в доме мертвая, как ты говорил.
— Ну и?..
— Нету.
— Где вы смотрели?
Тетка встряхнулась, лицо приобрело осмысленное выражение.
— Я человек, знаешь, здравый. Ну, где? Девчонки дома и подняли бы визг. Анатоль после чая к себе заходил… и тоже нервный. В кабинете все на виду. Остаются чулан и комната Донцовых.
— Их же не было дома.
— Неужели ты думаешь, я не держу дубликаты ключей? Плохо ты представляешь роль хозяйки.
— И у Донцовых ничего такого…
— Ни такого, ни сякого.
— Анатоля вы полностью исключаете?
— Я никого не исключаю. Все-таки посмотрела: и у него, и у девиц, — тетя Май помолчала. — А в чулане кто-то побывал. Ширма сдвинута, занавеска с полок куда-то делась, куколка на полу… Мелочи, но меня не обманешь. Гнать его надо в три шеи, да привязалась за пять лет.
— Тетя Май, он ведь любил вашу бывшую жиличку, балерину, да?
— Он тебе сказал?
— Он. Не мог этот венок принадлежать ей?
— Веночек с могилы? — вскрикнула тетка. — С какой стати?
— Я ее видел в вашем кресле. Тогда в пятницу.
— Через год! — Майя Васильевна откинулась на спинку, тотчас выпрямилась, поежилась. — В моем кресле… Нина? Ты не ошибаешься?
Саня слово в слово повторил описание внешности покойной.
— Да, это она. Та еще штучка.
— В каком смысле?
— Все эти порывы, экзальтация… не доверяю женщинам. Вдруг исчезла. Ночью, тайно. Это нормально?
— Скажем, необычно.
— Что ей нужно в моем доме?
— Тетя Май, она умерла.
— Год назад? Тебя Анатоль своей дурью заразил?
— Она умерла на моих глазах.
— А потом поднялась и скрылась в неизвестном направлении. — Майя Васильевна взяла со столика венок и бросила его Сане на колени. — Забери. Я не позволю издеваться над собой.
— Никто над вами…
— Не позволю!
— Тетя Май, а может быть, Нина Печерская пришла в дом за какой-нибудь своей вещью?
— Все забрала до последней булавочки, — тетка помолчала, справляясь со своим гневом или страхом. — Вышла в сад — двери утром оказались незапертыми — и будто в воду канула.
* * *«Вышла в сад — и будто в воду канула» — слова эти звенели в голове, когда стоял он на крошечной веранде и глядел в сад, уже вечерний, фиолетовый, с пятнами снежного праха на земле. Прохладно и тревожно. Почему нас так тревожит тайна, особенно тайна смерти? «Вышла в сад — и будто…» Неприкаянная душа возвращается на место преступления. Странный символ. Что мне дело до несчастной женщины, которую я никогда не видел и не увижу?.. Ты ее видел — вот в чем дело, вот что не дает покоя: потаенное, но торжествующее зло. За что? Рубашечка и чепчик. Кукла? Ребенок?.. В покое. Анатоль: она должна успокоиться в саду.
Что я видел тогда на столике? Край черной сумки и еще какой-то предмет, тоже густого черного цвета, странной формы. Вероятно, и он был виден не целиком, частично, что-то приглушенно, матово блеснувшее. Призовем на помощь психоанализ. С чем для меня ассоциируется этот предмет? Без колебаний: со смертью. Ну конечно, мертвое лицо и удавка… из крученого шелка, точно! Лицо и шея на фоне тускло-лиловой обивки кресла. Подмешиваются и зеленые тона — колючие листья столетника. В сгустившемся сумраке за креслом стоял убийца. Я его не различил, но почудился словно симметричный взмах крыльев… руки! Ну конечно, он держался за концы удавки и отпустил. Спрятал руки, увидев меня в окне.
Однако! Саня оглядел темнеющий сад, оглянулся на розовый огонек лампы за спиной. Не связывайся, шепнул внутренний голосок, не узнавай, вообще не лезь в это дело, будет только хуже. Почему хуже? — пытался он возражать, а голосок умолял, предостерегал, требовал… Неужели я боюсь? Да нет. Что такое?.. Итак, руки — как крылья… широкие рукава? Или могучий разворот плеч?.. На углу дома возникла тень, язычок пламени озарил лицо…
— Настюш! — окликнул Саня ласково. — Ты ж вроде не куришь? — чувствуя почти признательность к ней за то, что она — единственная — абсолютно вне подозрений… в сиреневой куртке своей, в слезах, в тумане… Ну нет! — приказал себе твердо. — Если уж я решился распутать это дело, нужен подход объективный. У нее есть ключи, она могла задушить женщину и бежать из дому вне себя от волнения. А руки-крылья почудились.
После некоторого молчания Настя ответила — и голос ее, резкий и грубоватый, прозвучал смягченно в ночи, даже нежно:
— Не курю. Так, настроение.
— Так присоединяйся.
— А ты выключи у себя лампу: хочется темноты.
Он так и сделал, сели рядом на ступеньку, Настя спросила:
— Вот скажи: неужели все, все — одна грязь и подлость?
Понятно. Ей уже невмоготу от одиночества.
— Что ты. Настенька, так бы жизнь пресеклась на земле. Но есть и дрянь и подлость. Хочешь — расскажи, не хочешь — не надо.
Она явно колебалась, но не выдержала:
— Понимаешь, мы встречались с одним деятелем, давно, с начала первого курса. Первая любовь, так сказать. Надеюсь, не последняя, — попыталась перейти на прежний разухабистый тон, но попытка не удалась. — Мы любили друг друга.
— Да, понимаю.
— И вот что-то изменилось, почти неуловимо, но… чувствуется. Мы на лекциях всегда сидели втроем. — Юлька, я и Генрих (прозвище, на самом деле он Гришка). Прихожу позавчера на последнюю пару — их обоих нет. А мы еще утром всей компанией — нас шестеро — решили после занятий в кино завалиться. Французский детектив — «Смерть в зеркале». Генрих сам предложил. И вдруг — нет их. Не знаю как, но я сразу почему-то поняла. В общежитии особо не развернешься — четверо в комнате, проходной двор, а Майя Васильевна сегодня весь день на кладбище. Ну, смылась — и сюда. Увидела влюбленных в окне. Да черт с ними! — добавила с горечью и закурила новую сигарету.
— Настенька, — заговорил Саня осторожно, как вдруг услышал шорох за спиной, в кабинете: вроде бы открылась дверь из коридора… Вскочил, прислушался, рванулся в комнату, включил свет… бросился в коридор… Обман слуха? Запер дверь на крючок.
— Настя, ты слышала: кто-то входил в комнату?
— Да, кажется, — отвечала она рассеянно. — Майя Васильевна любит неожиданно… хотя нет, она обычно стучится, правда.
— А тут кто-то тайком… — пробормотал он ошеломленно. — Я что хотел?.. Да! Почему ты так сразу поняла, где твои друзья? Он уже бывал здесь, да?