Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— А что у вас произошло с Борисом?
— Просто побеседовали.
Анюта вдруг коротко рассмеялась, я в первый раз услышал ее смех, я смотрел на нее и дивился: что делает с женщиной любовь!
— Да, просто побеседовали. Кстати, Анюта, а почему Борис так и не купил машину? Ведь еще три года назад он деньги на нее скопил, да?
— Не знаю. Страстная была мечта. Его страсти только на эту мечту и хватало.
— И на что он мог их растратить, как вы думаете?
— Это невозможно. В минуты нежности я называла своего мужа «скупым рыцарем».
— И тем не менее…
— Неужели растратил?
— Похоже, что так. Сумма была большая?
— Наверное. Он скрывал. Но все свободное время сидел над техническими переводами. Вообще наша жизнь была посвящена будущей машине.
— Ну а сколько все же: пять тыщ, десять…
— Считать чужие деньги, по-моему, вульгарно.
— А я человек вульгарный. Давайте посчитаем. Какая у него была зарплата?
— Вместе с кандидатскими двести семьдесят. Мне он давал сто.
— Таким образом, за два года семейной жизни, не считая холостяцких сбережений, он мог скопить четыре тысячи плюс гонорары за переводы. Если, конечно, за ним не водились тайные пороки: пьянство, распутство, наркотики.
— Пьянство и наркотики исключаются. А вот когда он предложил мне подать заявление на развод, то сказал, что влюблен. Но представить, будто Боря способен истратить тысячи на женщину, я не могу, не хватает воображения.
— Он ведь интересовался золотом, драгоценностями?
— Чисто теоретически, никогда не покупал.
— А разговор о разводе явился для вас неожиданным?
— Я смутно помню то время. Мерзкий сон. Я жила на квартире у своих. Он приехал, сказал, мне было все равно.
— Вы совсем не помните тот момент на поминках, когда Павел Матвеевич вернулся в комнату после разговора с Борисом?
Помню только, как Митя ходил взад-вперед по комнате, пока не рассвело… больше ничего.
— Вы не задумывались, почему ваш отец вдруг уехал в Отраду?
— Да вы же знаете! — сказала она яростным шепотом. — Он с ума сошел.
— А Борис? Он уехал домой спать?
Не знаю, где он спал, но домой вернулся только утром.
— Он вам сам сказал об этом?
— Соседка по площадке. Я на той же неделе ездила туда вещи кой-какие взять и поднималась с ней в лифте. Она выразила мне сочувствие по поводу маминой смерти. «Ах, Борис Николаевич так переживает!» Она в понедельник рано утром собачку свою выводила, а он дверь к себе отпирал и так странно ей говорит: «Все умерли, все кончено». Она даже испугалась: вид у него был невменяемый. Ну, он объяснил, что возвращается с поминок тещи. Я это вспомнила потом, когда мы разводились.
— Где же он был в ту ночь?
— Очевидно, у той самой женщины. Где ж еще?
— Та мифическая женщина, Анюта, придумана для вас. Не из-за нее он развелся.
— А, меня это не интересует! — отмахнулась она. — А вы не хотите последовать совету Дмитрия Алексеевича и связаться с милицией?
— Не хочу.
Я думал, она будет настаивать (художник всех настроил на мою неминуемую гибель), однако это ее мало трогало. Анюта вдруг склонилась ко мне — глаза засияли жгучим блеском — и очень тихо спросила:
— А может быть, вы мне откроете имя убийцы?
Я б наверняка не устоял, кабы знал. Но отозвался холодно:
— Не открою.
— Ну, так я вам помогу: поинтересуйтесь у Ники, зачем он ездил на сеансы нашего портрета. И не верьте ему.
Она поднялась, взяла свою матерчатую сумку и направилась к двери.
— До завтра? — спросил я.
— Завтра я еду на весь день в Москву.
— А она ничего, — снисходительно заметил Игорек после ее ухода. — На человека стала похожа.
— Вот, Ваня, воскресил женщину.
— Это не я. Вы же слышали: вчера весь вечер они провели с Дмитрием Алексеевичем («А может, и ночь!» — добавил я про себя). Во всяком случае, он переезжает к ней на дачу в понедельник. Ну да все это неважно! Важно то, что я до сих пор в полном мраке, — сказал я с каким-то даже отчаянием.
— Держись, Ваня! Остается еще Борис.
А что Борис? Допустим, он истратил свои тысячи на браслет. И сам же мне о нем рассказал? Зачем?
 
— Это хитрая игра. По твоему вопросу он сообразил, что ты знаешь о существовании браслета, и сочинил сказочку для отвода глаз. И Матвеича приплел.
Можно объяснять так, можно этак. А вдруг мы строим версию за версией на песке, бросаем вызов за вызовом в пустоту и сеем панику среди людей невиновных? А убийца спит спокойно, даже и не подозревая о нашей суете. Ну просто необходимы доказательства — хоть одно! — что он кто-то из наших подопечных.
Это долгожданное доказательство было получено на другой день в субботу. Блокнот лежал на перильцах беседки. Надо было готовиться к поединку, упорному, коварному (математик — отнюдь не юный Вертер), а я устал, меня разбирала тоска. Водяные пауки метались как угорелые по крошечному затончику. Июль дрожал в расплавленном зное, звенел в шелесте, плеске и щебете. А я должен думать о тех двоих в полутемной прихожей. Итак, двое в прихожей. Один уходит, другой возвращается к поминальному столу. Бледное лицо, отсутствующий взгляд. Вдруг встает: пойду пройдусь. Старый друг готов сопровождать — но: «Если ты пойдешь со мной, между нами все кончено. Вы оба должны меня дождаться».
Рассмотрим, так сказать, «нормальный» вариант. Допустим, Павел Матвеевич действует в полной памяти и рассудке (а что значат тогда его «лилии»… ладно, это потом, потом). Внезапное решение ехать в Отраду. Чем вызвано? Что-то узнал? Как-то догадался, что Борис отправился туда? Почему он ничего не говорит о своей догадке близким? Да потому, что Борис только что, выбрав подходящий момент, настроил его против них. Павел Матвеевич собирается проверить свою догадку один и едет вслед за Борисом. Тот спешит: завтра понедельник, начнется следствие, обыщут дом, последняя ночь — последний шанс вынести тело из погреба или хотя бы забрать улику: браслет. Откуда Борис знает, что убитая в погребе? Он мог обнаружить ее там в пятницу утром, когда Дмитрий Алексеевич ездил за Черкасскими во Внуково, а Анюта бегала искать сестру на речке и в роще.
По приезде в Отраду Павел Матвеевич должен был встретиться с чем-то поистине страшным, настолько страшным, чего рассудок не может вынести… Я не замечал сияющего полдня, я видел человека, спешащего по дачным улицам… Ночь, отчаяние, калитка, кирпичная дорожка, крыльцо, дверь, веранда, коридор, свет на кухне, открытый люк, свеча… дальше провал в моих ощущениях, не хватает воображения!.. воистину полная тьма и дух сырой земли… Попробую сначала: коридор, свет на кухне, люк, свеча, чье-то лицо… чьи-то шаги… Я очнулся. Подступающие к беседке кусты бузины шевелились… ближе, ближе… Слышались чьи-то шаги… Из кустов вышел Борис.
— Привет! Убийцу еще не поймали?
— Да вот вас жду.
— Напрасно. Мне сказать вам больше нечего. Все выложил как на духу.
— Поглядим. Присаживайтесь. Как вы полагаете, Борис Николаевич, у Маруси были способности к математике?
— Очень средние.
— Вы ведь, кажется, занимались с ней весной?
— Ну и что?
— Да вот пытаюсь определить тот момент, когда она в университет решила поступать. Вы помните, когда именно начались ваши с ней занятия?
— В марте.
— То есть после ее последнего выступления в роли Наташи Ростовой?
— Да. Меня Любовь Андреевна уговорила. По доброй воле я бы на это не пошел.
— А что, Маруся была туповата?
— Вполне смышленый ребенок, но голова черт-те чем забита. Актерки — опасные существа, никогда не знаешь, что они выкинут.
— Вы б с актеркой не связались?
— Вот уж нет! Жена должна принадлежать мужу, а не публике.
 
— А если б она не согласилась бросить сцену?
— Тогда катись на все четыре стороны.
— А любовь, Борис Николаевич? Или вы не верите в вечную любовь, из-за которой спиваются, сходят с ума, идут на преступления?
— Не знаю, не пробовал, — лицо его вдруг потемнело. — К чему это вы подбираетесь, а?