Антология советского детектива-41. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— До свидания. Если понадобитесь — сообщу. И он нас покинул.
Дурак! — словарный запас нашего Игорька был несколько однообразен. — Его кретином обозвали, а он тут же мириться прибежал.
— Любовь, — сказал Василий Васильевич, усмехнувшись.
— Ага, до гроба.
— Женатый Вертер, — я вздохнул. — И поймать не на чем. Чист, как слеза.
— Что ж это он так позеленел, аж в Ленинград махнул! Заметил, Ваня?
— Заметил, а толку-то? Сестры были на речке, либо Анюта с Петей оба врут. Но зачем?.. Ладно, остается последний свидетель, последняя надежда — или придется закрыть нашу лавочку. — И я пошел звонить Борису Николаевичу Токареву — математику.
12 июля, суббота.
— Была полная тьма, — сказал старик и улыбнулся доверчиво. — Полевые лилии пахнут, их закопали. Только никому не говори.
Математик сделал шаг назад к двери, огляделся затравленно и спросил, ни к кому не обращаясь:
— Зачем меня сюда заманили?
— Вас пригласил я. А это Павел Матвеевич, узнаете?
— Зачем вы меня сюда заманили?
— Не узнаете? Таким он стал после похорон жены, точнее, после вашего разговора с ним в прихожей, помните?
Он тяжело взглянул на меня, взялся за ручку двери и отрезал:
— Для шантажа это слишком глупо.
— Да Бог с вами, Борис Николаевич! Неужели не жалко старика?
Он поколебался — и все-таки дрогнул.
— Старика жалко. Он был умен. Но что вы хотите от меня?
— Вчера вечером у нас с ним состоялся следующий диалог по телефону.
— С вами говорят из отрадненской больницы. Здесь лежит ваш бывший тесть, Павел Матвеевич Черкасский. Вы не могли бы срочно приехать?
— Зачем?
— Это не телефонный разговор.
— Почему Павел Матвеевич не может позвонить сам?
— Он в тяжелом состоянии, не встает.
— А вы кто?
— Его сосед по палате. Травматологическое отделение, палата номер семь.
— Хорошо. Я приеду в течение дня.
Я совершенно не надеялся на успех, но он приехал, к счастью, после Анюты. Он приехал и остался, несмотря на жутковатую встряску, которой встретил его больной, несмотря на все эти годы, что разделили их, казалось, навсегда. Что привело его — любопытство, страх или сострадание?
— Вам жалко Павла Матвеевича, потому что он был умен? Вы принимаете в расчет только умных?
— Естественно. Разум — единственно надежный критерий.
— А дураков куда девать? Или того же старика? Ведь он лишился вашей последней надежды — разума.
— Послушайте, вы чем занимаетесь?
— Иван Арсеньевич Глебов. Прозаик.
— Ясно. Слова, слова, слова.
— А вы математик: цифры и цифры. Значит, человеку человека не понять?
— Вы вызвали меня на философский диспут?
— Меня заинтересовала судьба Павла Матвеевича. Хотелось бы разобраться в этом.
— И книжечку издать? — математик улыбнулся. — Правильно. Профессия обязывает.
— Я бы не назвал свой интерес профессиональным. Так же, как и вам, жалко старика.
— Никакая жалость его не спасет.
— Допустим. Но я хочу знать, кто его до этого довел.
— Я — кто же еще? Вы об этом прямо сказали.
— Я упомянул о факте и жду объяснений. Хотите мне помочь?
— Не хочу ко всему этому возвращаться.
— Вы боитесь?
Математик улыбнулся снисходительно, сел на табуретку и выжидающе уставился на меня. Мой ровесник — тридцать три года. Невысокого роста, крепкий, широкоплечий, широколобый, с уже приличной лысиной. Вообще лицо с первого взгляда кажется заурядным, но выражение силы — или злобы? — одним словом, характера — вдруг впечатляет.
— Дмитрий Алексеевич мне рассказывал…
— Ну как же я сразу не догадался! — воскликнул математик. — Ну конечно, Друг дома! Я его так и зову — Друг дома — с большой буквы. Он из этой истории прямо сделал себе хобби. Сознайтесь, ведь это он вас вдохновил? Он и ко мне подбирался.
— Вы не вдохновились?
— У меня в жизни, знаете, есть дела поважнее. Я ведь не свободный любвеобильный художник на собственной машине, который может ездить куда угодно в любое время суток, делать что угодно и по каждому поводу давать волю своим чувствам.
— Каким чувствам?
 
— Самым благородным, разумеется.
— Звучит двусмысленно. Вы что-то имеете против Дмитрия Алексеевича?
— Лично против Щербатова — ничего. Но в целом эстетов выношу с трудом.
— Эстет? Всего лишь? По-моему, он гораздо глубже.
— Вам виднее, вы с ним наверняка одного поля ягода: поклонники, так сказать, чистой красоты.
— Благодарю. И как же он к вам подбирался?
— Что я делал, где я был. Мне и так осточертели с этим алиби. Когда все версии о сексуальных маньяках и дачных соседях (Звягинцевым все лето отравили), вообще об убийцах со стороны все версии оказались исчерпанными, принялись за нас. И представьте: самой подходящей кандидатурой оказался я. Мальчишка этот, Петя, в Ленинграде, Анюта — сирота, в горе, художник — в творчестве. Всю среду писал портрет одного кавказского друга, а ночью они с ним ездили по гостям, даже ночевали у каких-то знакомых. Одним словом, все вне подозрений. Кроме меня.
— Что делали в это время вы?
— И вы туда же? Так вот, я алиби себе не подготовил и вел нормальный образ жизни. До шести часов работал на машине, перед уходом заглянул в свой отдел. После шести поехал домой и опять-таки работал — один. В двенадцать лег спать — и опять один. Отсыпался в одиночестве.
— Что значит «отсыпался»?
— А, у Анюты патологический сон: просыпается от малейшего шороха.
— Это новость! Она принимает снотворное?
— Нет, она где-то прочитала, что от снотворного не настоящий сон, а обморок.
— Так что же произошло, по-вашему, на даче в ночь исчезновения Маруси?
— Понятия не имею. Разве что какой-нибудь гений злодейства их обеих опоил и усыпил.
— По словам Анюты, они ни с кем в среду не общались. Так что это невозможно.
— Все возможно, если очень захочется. Например, пробраться в дом, пока они были на речке, и подсыпать чего-то в чайник. Он стоял на плите в кухне.
— Но Петя утверждает, что дом был на запоре: и дверь и окна. Следы взлома обнаружились бы.
— Да конечно, все это фантастика! Кому их надо было усыплять и зачем?
— У Черкасских имелись какие-нибудь ценности?
— Они годы жили на зарплату Павла Матвеевича и едва сводили концы с концами. Темная история. Эстет сказал бы: страшная и таинственная история.
— Борис Николаевич, когда вы впервые услышали об исчезновении Маруси?
— Анюта мне в четверг позвонила в институт, но я два дня подряд — среду и четверг — работал в другом здании. В три я зашел в свой отдел, и мне сказали, что звонила жена: на даче что-то случилось. Я поехал на дачу.
— Сколько времени занимает путь от вашего института до Отрады?
— Чуть больше часа.
— Однако вы приехали только в семь.
— Естественно. После окончания рабочего дня.
— Вас не отпустили раньше?
— Я и не отпрашивался.
— Завидное хладнокровие.
— А чего суетиться? Мою жену утешил бы Друг дома, — математик помолчал. — Ну, тут телеграмму от родителей принесли…
— Борис Николаевич, а вас не удивило, что Анюта как-то преждевременно восприняла все трагически?
— Меня ничего не удивило, женщины уже давно меня не удивляют. Утонченные натуры.
— Но ведь она могла предположить, как ее звонок отразится на матери?
— Да ведь звонила она все-таки отцу.
— А почему он так спешно вылетел, не дождавшись каких-то определенных известий?
— Очевидно, почувствовал что-то серьезное. Просто панике он бы не поддался. Анюта рассчитывала, что Павел Матвеевич сумеет приехать один. Но он не сумел. Он сказал жене, что у них несчастный случай в клинике, с его пациентом, нужна срочная операция. Вообще это в его духе, он был настоящий врач. Однако она не поверила.
 
— Откуда вы все это знаете?
— Павел Матвеевич говорил, когда мы ездили заказывать гроб. Любовь Андреевна была проницательна и слишком любила своих близких. И близкие отплатили ей за любовь полной мерой. Вот вам неразумный критерий.