Жестокие игры мажора (СИ)

Я хочу подшутить над стервозным подколом Ведьмы на счет моих прекрасно сложенных мышц, но видеть ее такой растерянной — бесценно.
— Что это такое? — шепчет она, прослеживая кончиком пальца контуры плотных шрамов.
— Ожоги от сигарет.
Ее лицо искажает гримаса, а глаза наполняются темным ужасом.
— Кто это с тобой сделал?
— Отец, — сухо отвечаю я. — Мне было четыре года. Он пьяный затушил об меня сигарету за то, что я разбил кружку и разбудил его. Когда я заплакал он прижег еще раз. Больше я не плакал.
  
23.1
 
Алиса сидит неподвижно. Ее глаза блестят, и я не уверен, что причина этих слез – мое признание. Словно в ее голове всплыло плохое воспоминание, не имеющее никакого отношения ко мне.
— Сколько раз он делал это с тобой? — тихо шепчет Алиса, изучая выражение моего лица, пока ее ладони продолжают осторожно скользить по моим шрамам.
— Не считал, — я подцепляю прядь ее длинных волос и пропускаю сквозь пальцы, добавляя слишком безразлично: — Перестал считать, когда на плечах не осталось здоровой кожи.
Первые крупные капли срываются с ее густых ресниц. Я беру Алису за подбородок и вытираю большим пальцем мокрый след на ее щеке, но она отворачивается.
Блядь.
— Я не хотел тебя расстраивать.
Алиса поднимает на меня взгляд стеклянных глаз.
— Почему люди становятся такими жестокими? Ты же был совсем ребенком… За что? — ее голос похож на скрип. — Как он мог?
Какого-то черта ее слезы затрагивают странную часть меня.
— Не плачь. Этот человек не стоит слез.
Алиса хмурит брови.
— Я плачу не из-за твоего отца, Илай. Я просто злюсь. Злюсь из-за того, через что ты прошел в таком маленьком возрасте.
Я вытираю еще одну слезу с ее щеки.
— Не нужно меня жалеть.
— Я не жалею. Просто… просто я понимаю, каково это – терпеть жестокость от взрослого.
Алиса убирает руки от моих плеч и вытирает новые капли слез со своего лица, будто они причиняют ей боль и в равной степени раздражают.
Я наблюдаю за ней, осознавая один не самый лучший для меня факт. Алиса становится исключением из всех моих правил. 
Хотя бы потому,что она – первая девушка, с которой мне хочется разговаривать. 
Да блядь. Я рассказал ей то, что не находил смысла рассказывать даже своим друзьям. И это первый человек, которому я позволил коснуться своих увечий добровольно.
— В каком возрасте ты получила свои шрамы?
Алиса задерживает дыхание, пронзает меня своим взглядом… и черт бы побрал эти пронзительные голубые глаза. 
Она думает над тем, что ответить. Я вижу это. Но заставляю себя быть терпеливым.
— Мне было четырнадцать, — едва слышно произносит она, будто ее тошнит от одной мысли об этом. — Это следы от ремня.
Твою мать.
— Кто это сделал с тобой? 
Я не хотел, чтобы мой голос прозвучал так угрожающе, но ничего не могу поделать с уродливым чувством, расползающимся в груди. Оно в равной степени сбивает с толку и раздражает, потому что, кем бы этот человек ни был, я хочу уничтожить его.
— Моя опекунша. Она и раньше проявляла ко мне жестокость и продолжала делать это после, — Алиса приглушенно фыркает. — Но в тот день стерва превзошла себя. Я не могу забыть эту боль, — она нервно облизывает губы, добавляя уязвимо: — Я потеряла сознание от боли, но последнее, что я помню, это еще один жестокий удар и грубое обвинение.
В груди вспыхивает огонь, и мне приходится стиснуть челюсти, чтобы не выдать злость, вибрирующую в каждой мышце моего тела.
— Что ты сделала?
Я знаю. Им всегда нужен повод. Малейшая зацепка, чтобы выместить свое уродство на того, кто слабее. Доказать свое превосходство. Хотя бы таким путем. За счет унижения и боли.
Алиса опускает взгляд и, издав вымученный смешок, произносит спокойно:
— Ничего. Она просто решила, что я украла ее деньги.
Как банально. И это опять же пиздец как злит меня. Но вместо того, чтобы позволить этому блядскому чувству показаться наружу, я запускаю руку ей под блузку и касаюсь спины, там, где видел следы. Они гладкие на ощупь, но слыша, как сбивается ее дыхание, я понимаю: для нее они острые, как чертовы шипы. И все же она не просит меня убрать ладонь.
 
— А ты этого не делала, — озвучиваю очевидный факт, скользя пальцем по линии ее позвоночника. 
От этого движения Алиса сильнее сжимает мои плечи, а потом просто качает головой.
— Она нашла их через неделю в своем шкафу. На полке под одеждой.
Я поднимаю вторую руку и провожу пальцем по скуле Алисы, вынуждая посмотреть на меня.
— Почему ты жила с опекуном?
Ее глаза вспыхивают от эмоции, которую она не успевает спрятать. В ней есть тайный смысл, который Алиса не готова мне раскрыть.
— После смерти бабушки опеку надо мной взяла двоюродная тетя.
Я прищуриваюсь из-за ее уклончивого ответа.
— А что с твоими родителями?
Алиса сглатывает и теперь просит меня убрать ладонь от шрамов, словно мои прикосновения рассеивают ее разум. Я уступаю и убираю руку. Она тут же начинает зудеть, потеряв тепло нежной кожи.
— Мама умерла. Папа в тюрьме. Я почти не помню их.
И судя по кратким ответам и тому, как изменилось ее дыхание, — она помнит.
Я задумчиво провожу пальцами по своему подбородку.
— Это как-то связано с твоей фобией воды?
Алиса смотрит на меня широко раскрытыми глазами. И сейчас я отчетливо вижу в них страх, даже если она не отдает отчет тому, что я читаю эмоции, написанные на ее испуганном лице.
— Я… Э… Я не знаю, — ей становится тяжело дышать. — Хватит на сегодня откровений.
Алиса предпринимает попытку слезть с коленей, но моя ладонь обхватывает ее стройное бедро и сжимает, удерживая на месте.
Я наклоняю голову, наблюдая за дальнейшей реакцией Алисы. 
— Чего ты испугалась?
— Я не испугалась. Я просто ни с кем не говорила об этом.
Она затихает, и мы снова играем в гляделки, пока Алиса не отворачивается от меня, насколько ей позволяет моя хватка.
Она берет короткую паузу, прежде чем вываливает своих демонов мне на блюдечко.
— Иногда мне снится сон. Один и тот же. Я не знаю, что является причиной этих кошмаров, но каждый раз я вижу уродливую руку, которая топит меня, и слышу его голос… 
Это не сон. Она помнит. Самое ужасное, что разум пытается затолкать воспоминания в самый темный угол. Но иногда мы оказываемся в этом углу и всплывает то, что когда-то мозг предпочел забыть.
— Только не говори никому, пожалуйста.
— Посмотри на меня.
Не сразу, но Алиса делает то, что я прошу.
— Ты не должна стыдиться этого. Плохие вещи случаются с нами. И в этом нет ничего постыдного.
Она делает прерывистый вздох.
— Я пытаюсь не стыдиться, но это сложно, — еще одна тихая слеза соскальзывает из ее невинных глубоких глаз. — Общество не очень любит дефекты. Поэтому мне не нравится выделяться. Существовать в тени всегда проще. Безопаснее. Тебя не видно, тебя нет, а значит, не в кого тыкать пальцем.
Ей не нравится выделяться. Но она выделяется. Хочет сама того или нет. Она выделяется.
Я тоже заметил ее. На той вечеринке. Ее длинные светлые волосы. Большие невинные глаза. И скромность, которая светилась вокруг нее невидимым ореолом.
В голове всплывает разговор, который я начинаю ненавидеть…
— Определишь на глаз девственницу? 
Парни прыскают со смеху: 
— Да Багира по запаху ее учует. 
Я лишь небрежно поджимаю плечом. 
— В легкую. 
Акмал скалится. 
— А как докажешь? 
— Ой, бля, на понт хочешь взять? 
— Почему хочу? Беру. Докажешь – я торчу тебе бабок, не докажешь – отдаешь мне свою тачку. 
— Дай мне пару часов. 
Я встряхиваю головой, выбрасывая это роковое воспоминание на хрен.
— Знаешь, что я скажу тебе Ведьма? — я сжимаю ее бедро грубее и втягиваю носом воздух. — К черту их всех.