Ангел-мечтатель (СИ)

Что снова наводило Первого на довольно тревожные размышления.
Представителя животного мира, столь близкого к первородным, в его проекте точно не было.
Представителя животного мира, способного установить столь тесный контакт даже не с первородными, а с создателем этого самого проекта, там просто по определению быть не могло.
Как-то уж слишком быстро усовершенствуется его уникальный мир …
Объяснение всем этим множащимся загадкам Первый нашел во время одного из их со скакуном дальних походов.
Имитацию макета они — вдвоем — очистили от травы в считанные дни. И росла она там медленнее, чем они ее срывали. Первый провел тщательную ревизию всех их съестных припасов и задумался было об уменьшении рациона их живности. Скакуну ход его мыслей определенно не понравился — и вот тогда-то он и пошел в первый раз своим путем.
Прямо из имитации макета. Которую Первый обыскал вместе с ним — в прямом смысле носом к земле. Безрезультатно — ни единой, даже сухой травинки там больше не было.
Первый бросил задумчивый взгляд на окрестные деревья — он как-то видел, что ушастые корой с них лакомились, вот только с каких именно?
Скакун последовал его примеру, но взглядом не ограничился — двинулся к краю поляны, ударив ногой по земле и издав призывный звук.
— Да ты откуда знаешь, что они едят? — резонно заметил ему вслед Первый.
Даже не обернувшись, скакун только хвостом крутанул — словно рукой махнул, зовя за собой.
Мимо деревьев — в белоснежную пустыню за ними …
— Назад! — завопил опыт общения Первого с Лилит — та тоже, если шла своим путем, то прямо навстречу опасности. — Там ничего нет!
Скакун даже ухом не повел, осторожно, но уверенно ступая по все углубляющемуся снегу. Поскольку встречного плана у Первого не было, он полетел рядом со скакуном, гадая, какую западню мир ему на этот раз подготовил. Во избежание худшего, что пришло ему на ум, он громко, отчётливо и трижды повторил, что если кому-то охота ноги ломать, то это его личное дело, но Первый в этом случае тащить его на себе не будет. Во-первых, из принципа, а во-вторых, не донесет.
  
Глава 11.4
 
Мир внял его предупреждению, заменив в последний момент подвох невероятным чутьем скакуна на всякие плоды — тот привел Первого к дереву, на котором когда-то были яблоки.
Сейчас они оказались под деревом.
И под снегом.
Где значительная часть их сохранила определенную съедобность.
Что скакун продемонстрировал ему с полной готовностью и аппетитным хрустом.
Остальные сохранившиеся плоды Первый у него прямо из-под носа выхватил.
Затем скакун обнаружил целую плантацию оранжевых любимцев Лилит.
Все еще надежно спрятанных в земле.
Которая под снегом оказалась вовсе не такой твердой и неподатливой, как в жаркое время.
Затем они нашли еще много чего другого.
Расширив понятие Первого о съедобности.
Даже твердые шарики, покрытые изрезанной, деревянной на ощупь оболочкой, оказались внутри — если эту оболочку расколоть — маслянистыми на вкус и весьма питательными.
Одним словом, запасы плодов начали у них существенно увеличиваться.
Чего не скажешь о корме для травоядных.
На что однажды указала Первому Лилит.
Добавив, что и зерна для птиц заканчиваются, а новые только из земли показались.
Первый хлопнул себя по лбу — коварный водоем! Захватила ли его ледяная пустыня, он еще не успел проверить, но даже если так, то растительность там — ростом с него — никакой снег похоронить не мог.
В тот день он чуть не потерял скакуна.
Двигались они медленнее, чем если бы Первый летел сам, но все же добрались до места скорее, чем он ожидал. Скакун перемещался в снегу мощными прыжками, явно не намереваясь уступать в очередном соревновании, а Первый притормаживал свой полет, то и дело поднимаясь вверх, чтобы разглядеть знакомые ориентиры — и не дать своему спутнику почувствовать отставание.
Водоем почти не изменился: вокруг него все также стеной стояли высокие тонкие стебли, уже — как он и ожидал — засохшие, и зерна из многих метелок на них еще не высыпались, но вода в нем также ожидаемо оказалась скрыта под толстым слоем льда.
 
Впрочем, не везде — в одном месте у берега, где растительность словно расступалась, открыв проход к водоему, слой льда был существенно тоньше — как будто только недавно затянулся.
Скакун, казалось, тоже это заметил — он немедленно двинулся прямо к этому месту, где, пробив тонкую преграду к воде копытом, принялся жадно пить. Первый наломал пару стеблей и только протянул их ему как заслуженную награду за крепость характера, как скакун вдруг вскинул голову, завертел ею из стороны в сторону, вздергивая носом … и тут же ринулся куда-то вправо, не разбирая дороги и вскинув хвост торчком.
— Назад! — вырвалось у Первого по привычке, но, как всегда, тщетно — выбрав свой путь, скакун никогда с него не сворачивал.
Пришлось догонять. Гадая, что могло пересилить возможность не уменьшать рацион их живности — именно этот аргумент убедил скакуна отправиться в тот долгий забег с одними сплошными препятствиями.
Оказалось, что угроза остаться на голодном пайке отступила перед другим инстинктом.
Который Первый — ради скорейшего освоения своего мира — сам сделал самым сильным в нем.
Даже превосходящим инстинкт самосохранения.
В чем он сам не раз убедился с тех пор, как превратился из создателя в реализатора своего проекта.
Скакун уже кружил — то и дело встряхивая копной волос на голове и издавая призывные трубные звуки — вокруг своей находки, которая, по всей видимости, тоже отправлялась к водоему на водопой.
Она была явно той же породы, что и скакун, но поменьше в размерах и светло-пепельного окраса. Миниатюрность придавала ее формам изящную точеность, а всему ее облику — даже большую гармоничность, чем у скакуна. Который сейчас, рядом со своей улучшенной копией, вдруг показался громоздким и неуклюжим.
Сколько ни пытался он обойти ее, она переступала точеными ногами, словно пританцовывая — не подпуская его, но и не убегая. Вот так тебе! — хмыкнул про себя Первый, вспомнив их со скакуном первую встречу. При этом она отвечала ему более тихими и переливчатыми, но не менее заинтересованными звуками и игриво перебрасывала хвост с одного бока к другому.
— Ладно, давай общайся, — смирился с неизбежным Первый. — Я пока стеблей наломаю. Только не слишком увлекайся — нам еще все это назад нести, — добавил он, не слишком надеясь быть услышанным — вспомнил, как слепило и глушило его самого одно только присутствие Лилит.
Вернувшись к водоему, Первый вдруг понял, в чем тот все-таки изменился — вокруг него стояла абсолютная тишина. Когда они со скакуном прибыли, там все понятно было — тот так топал, что даже летучий эскадрон мира поверг бы в бегство. Но сейчас-то Первый вернулся один и по воздуху — куда все птицы подевались?
Он получил ответ на этот вопрос, как только слегка расширил подход к водоему, очистив от растительности его правое крыло.
Причем донесся до него этот ответ сверху.
Без малейшего участия сознания Первого швырнуло в еще не тронутые заросли. Где он и замер, даже дышать перестав — обычно, заметив признаки жизнедеятельности на земле, пернатое чудовище бросалось на их источник камнем.
Камень задерживался. Вместо него до Первого снова долетел тот же звук — и он расслышал наконец, что это был не боевой клекот хищника, а протяжный, почти печальный аккорд.
Осторожно скосив один глаз к небу, Первый увидел целую стаю птиц — и тут же снова втянул голову в плечи. Но птицы летели как-то странно — двумя расходящимися под углом шеренгами — и определенно целенаправленно, время от времени повторяя свой клич, словно прощаясь с чем-то.
Куда это они собрались? Если наши пернатые самовоспроизводятся, это еще не повод — обратился он к миру — неприрученных переселять. А если Лилит всех прирученных съест — что-то у нее опять аппетит разыгрался? А если Малыш ей компанию составит? Опять целыми днями напролет в небе кружить — вместо пернатого чудовища? А если не вместо, а вместе?