Кровь богов (сборник)
Децим Юний еще какое-то время дергался, обвисал и снова начинал дергаться. Задыхаясь, он потерял контроль над мочевым пузырем, который опорожнился. Умирал он долго, но палачи терпеливо ждали. Наконец приговоренный окончательно застыл, раскачиваясь на ветру. Один из легионеров потянул его за ноги вниз, пока не сломалась шея. Только после этого они опустили тело на землю и сняли веревку. Другой легионер вытащил меч и отрубил трупу голову. Ему потребовалось нанести три удара, а потом он поднял голову, чтобы показать ее легионам. Они откликнулись радостными криками. Те, кто стоял в первых рядах, зачарованно смотрели на закатившиеся глаза убийцы Цезаря.
Октавиан шумно выдохнул, и по его телу пробежала дрожь. Он надеялся, что весть о случившемся достигнет ушей более могущественных людей вроде Брута и Кассия, да и тех, кто еще оставался в Риме, как Светоний. Со временем они обязательно об этом услышат и задумаются, чем эта смерть чревата для них. Новый Юлий Цезарь только начал собирать долги.
– Легаты, ко мне, – приказал он.
Восемь человек подошли, молчаливые, спокойные и нисколько не шокированные случившимся. Гай Октавиан стоял перед ними в сверкающей броне, без единой морщинки на лице, переполненный юношеской энергией.
– Люди видели мою цель, мои намерения, – обратился он к ним. – Я хочу, чтобы они поддержали меня, прежде чем я двинусь дальше. Я вспоминаю, как Цезарь, готовясь к битве, иногда собирал солдатскую ассамблею, чтобы узнать настроение своих солдат. Я сделаю это здесь, чтобы узнать, поддерживают ли меня мои воины.
Его взгляд упал на легатов, которые пришли на север с Гирцием и Пансой, и они поняли все правильно. Октавиан продемонстрировал свою власть, и они знали, что лучше ее не оспаривать.
– Созовите всех офицеров, вплоть до тессерариев [14]. Я обращусь к ним и спрошу, что я, по их мнению, должен сделать, – продолжил преемник Цезаря.
Легаты отсалютовали и направились к своим лошадям. Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда легионы отошли от командирского шатра, а две тысячи офицеров, наоборот, подошли к Октавиану, чтобы выслушать речь. В ожидании их он пил воду и думал о смерти Децима Юния. Молодой человек надеялся ощутить чувство удовлетворенности, но он никогда раньше не встречал повешенного и не питал злобы к нему лично. Тем не менее новый Цезарь произнес короткую молитву, пообещав Юнию, что та же участь будет ждать всех остальных Освободителей, одного за другим.
Когда офицеры собрались, Октавиан вышел из шатра, чтобы выступить перед ними.
– Теперь вы знаете, почему я здесь. – Его голос далеко разнесся по равнине. – Если вы не понимали этого раньше, теперь вы знаете, почему вчера я позволил Марку Антонию покинуть поле боя. Мои враги – те, кто убил моего отца Цезаря, божественного императора Рима. Раньше я действовал излишне торопливо и принимал неверные решения, которые уже не исправить. Я стою здесь с вами, потому что помню Цезаря, а он знал мудрость легионов, которыми командовал. – Молодой человек выдержал паузу, чтобы смысл комплимента дошел до офицеров. – С вами я – правая рука Рима. Я меч, который рубит головы предателям, таким как Децим Юний. Без вас я – всего лишь человек, и наследие моего отца заканчивается со мной.
– О чем ты хочешь нас спросить? – прокричал чей-то голос.
Октавиан оглядел офицеров.
– Поговорите друг с другом, – призвал он. – Поговорите с вашими людьми. Нас восемь легионов, и этого достаточно для выполнения любой задачи. Цезарь говорил мне, что вы мудры, так покажите это. Дайте знать, что мне делать.
Он отошел к шатру, чтобы офицеры не чувствовали необходимости оставаться на месте, услышал, как среди них начались разговоры, и через какое-то время вошел в шатер и лег в полумраке на стопку одеял, слушая крики и смех людей, которые обсуждали, что делать дальше.
Прошло почти три часа, прежде чем в шатер вошел Юстиний – легат, который, казалось, мог видеть, что у Октавиана на сердце.
– Люди решили, – доложил вошедший.
Наследник Цезаря кивнул, вышел вместе с ним и встал на то самое место, с которого обращался к офицерам. Все они вновь собрались, чтобы ответить ему, и он видел, что многие улыбаются.
– Кто будет говорить за всех? – спросил Гай Октавиан.
Руки взметнулись вверх, и он указал на одну из них, выбранную наугад. Вперед выступил дюжий центурион.
– Цезарь, мы гордимся тем, что ты нас спросил, – начал он.
Офицеры восторженно взревели, и Октавиану пришлось поднять руки, призывая их к тишине.
– Некоторые из нас думают, что ты должен удерживать провинцию Децима Юния, – продолжил центурион. Несколько человек приветствовали криками эти слова, но большинство промолчало. – Остальные – и таких намного больше – исходят из того, что в Риме свободна как минимум одна из консульских должностей. – Офицеры засмеялись, и Октавиан улыбнулся вместе с ними. – Ты слишком молод, это правда. В обычные времена никто не может стать консулом, не достигнув сорока двух лет. Но исключения делались в прошлом, в том числе и для божественного Цезаря. Мы думаем, что присутствие восьми легионов станет в глазах сената весомым доводом в пользу того, что твой возраст – не причина для отказа тебе в избрании консулом.
Офицеры заревели, демонстрируя свою поддержку, и Октавиан Фурин рассмеялся. Стоявший рядом с ним Меценат наклонился к его уху.
– Я уверен, это чистое совпадение, но они предлагают именно то, что ты и хотел услышать, – улыбаясь, прошептал он. – У тебя получается все лучше.
Преемник Цезаря искоса глянул на своего друга. Его глаза сверкали. Когда все затихли, ожидая ответа, он набрал полную грудь воздуха и заговорил:
– Вы сказали, и я услышал. Но при этом, идя на юг, чтобы избираться в консулы, я не хочу возглавлять вторгшуюся в Италию армию. Я попрошу граждан Рима проголосовать, но я не введу легионы в Рим. Это не должно повториться. Если люди сочтут возможным избрать меня консулом, я сделаю все, чтобы справедливость по отношению к убийцам Отца Рима восторжествовала. Этого хочу я, и этого хотите вы. Ваше желание – вернуться в Рим?
Ответный рев не оставлял в этом никаких сомнений. Октавиана порадовало, что крики подхватили и легионы, стоявшие в отдалении. Они понимали, о чем речь. Они хотели вернуться домой, чтобы выбрать нового Цезаря консулом.
В палатках для раненых консул Панса услышал этот рев и втянул в себя тяжелый воздух. От слабости его язык тоже втянулся в горло и перекрыл дыхательные пути. Из желудка поднялась желчь, которая выплеснулась изо рта и сломанного носа, когда раненый хватался руками за лицо. Он стонал и махал руками, задыхаясь, но солдаты вышли из палаток, слушая, как их офицеры приветствуют Цезаря. К тому времени, когда они вернулись, Панса уже умер и лежал с выпученными глазами.
* * *Сенаторы наблюдали за каждым изменением выражения лица молодого человека, который стоял перед ними. Он отвечал на все вопросы, и его ответы производили сильное впечатление. Происхождение этого юноши делало честь любому, и только его молодость удерживала членов сената от полной его поддержки. Однако он не выглядел смущенным и говорил с честностью и выдержкой зрелого мужа.
Бибул не мог оторвать глаз от Секста Помпея. Словно греческий атлет стоял перед ним и его коллегами в ожидании их решения – широкоплечий, мускулистый, с узкими бедрами, говорящими об активном образе жизни. Толстый сенатор квадратным куском материи вытер лоб, потом остальное лицо, а потом промокнул влажные губы. Собравшиеся провели в театре три часа и очень устали, но человек, ради которого они собрались на экстренное заседание, выглядел свежим и бодрым. Спокойствие и невозмутимость Помпея сильнее всего склоняли большинство пожилых членов сената к принятию положительного решения. Если говорить исключительно о возрасте, то Секст казался слишком молодым для столь серьезного назначения, но жизнь добавила ему зрелости и серьезности, и сенаторам это определенно нравилось.