Фатальная ошибка
Эшли смотрела на преподавательницу как громом пораженная. Та, отвернувшись, рылась в груде бумаг, слайдов и больших художественных альбомов в глянцевых обложках. У Эшли все поплыло перед глазами, она стала искать, на чем бы остановить свой взгляд и прекратить это кружение.
— Это какая-то ошибка, — возразила она. — Я была на всех занятиях. В списках посещаемости, в самой середине, стоит моя роспись.
— Пожалуйста, не лгите мне, — оборвала ее преподавательница.
— Но я не лгу!
— Один из ассистентов собирает списки и относит их в канцелярию, — холодно произнесла преподавательница. — Было прочитано более двадцати лекций с демонстрацией слайдов, и ваше имя встречается только в двух списках, причем один из них сегодняшний.
— Я посещала их все! — умоляла Эшли. — Ничего не понимаю! Давайте я покажу вам свои конспекты.
— Конспекты за вас мог сделать кто-то другой. Или же вы могли попросту у кого-нибудь списать.
— Но я сидела на лекциях, честное слово! Это какая-то ошибка.
— Ну да, ошибка, как же! Виноват колледж, — саркастически парировала преподавательница.
— Профессор, я подозреваю, что кто-то нарочно вычеркнул мое имя из списков посещаемости.
Преподавательница заколебалась, затем покачала головой:
— Никогда не слышала ни о чем подобном. Кому и зачем это могло понадобиться?
— Это мог сделать мой поклонник, получивший отставку, — сказала Эшли.
— Но зачем, с какой целью?
— Он хочет, чтобы я уступила ему.
Преподавательница опять заколебалась:
— Хм… И вы можете доказать это?
— Я не знаю как, — вздохнула Эшли.
— Но вы же понимаете, что я не могу поверить вашему голословному утверждению?
Эшли хотела ответить, но преподавательница прервала ее, протестующе подняв руку:
— Я всех предупреждала на самой первой лекции, что посещение занятий является обязательным. Я не бездушный монстр, мисс Фримен. Я понимаю, что можно пропустить одну-две лекции. Всякое бывает. Но вы обязаны ходить на занятия и знать материал. Я не думаю, что вы сможете сдать материал этого курса. И я не склонна…
— Проверьте меня. Дайте мне какую-нибудь контрольную работу, чтобы я могла доказать, что усвоила материал всех лекций.
— Я не составляю специальных проверочных работ для ленивых и не желающих учиться студентов, мисс Фримен! — бросила преподавательница. — Иначе мне придется тратить все время на тех, кто сидит на этом месте, как и вы, выдумывая всякие небылицы вроде собаки, съевшей домашнюю работу, или внезапно умершей бабушки. Смертность бабушек, кстати, принимает в последнее время удручающие масштабы. Иногда они даже умирают дважды. Так что давайте не будем торговаться, мисс Фримен. Начните посещать занятия и постарайтесь сдать экзамен, — правда, сомневаюсь, что у вас это получится. Пока что никому из прогульщиков это не удавалось. Но, как знать, вдруг мы сможем зачесть вам материал? А может быть, вам лучше заняться чем-то другим? Может быть, искусство и научная работа — это не ваше призвание?
— Искусство всегда было для меня…
Преподавательница опять подняла руку, пресекая возражения Эшли:
— Ну что ж, возможно, я и ошибаюсь. Как бы то ни было, удачи вам, мисс Фримен. Вам она очень понадобится.
«Удача тут абсолютно ни при чем», — подумала Эшли.
Она вышла в пустой коридор, по которому разносилось гулкое эхо ее шагов. Где-то на лестнице или, может быть, на нижнем этаже послышался смех, но какой-то бестелесный, призрачный. Эшли застыла на месте. Он был здесь и следил за ней, как тень, которую она не могла увидеть. Девушка прислушалась, не раздастся ли какой-нибудь шорох или шепот, выдающий его присутствие, но все было тихо.
Глаза ее наполнились слезами. Она не сомневалась, что это О’Коннел ухитрился каким-то образом стереть ее имя в списках посещаемости. Тяжело дыша, она прислонилась к стене. Часы, что она провела в аудитории, ее усилия, записи, знания, ее умение воспринимать краски, форму, стиль, красоту произведений искусства — все было поставлено под сомнение. Словно все это происходило в какой-то другой вселенной, где другая Эшли, существующая в ее воображении, постепенно двигалась к намеченной ею цели.
«Он хочет, чтобы я исчезла».
К ее отчаянию примешался гнев. Она выпрямилась и отошла от стены.
«Этому надо положить конец».
Скотт сидел совершенно неподвижно, словно то, что он прочитал, пригвоздило его к месту. У него было ощущение, что внутри все износилось и вот-вот развалится. Строчки на странице, которую он держал перед собой, дрожали, как воздух над перегретым асфальтом; он чувствовал, как зарождающаяся паника сдавливает грудь.
Профессор Бэррис прислал копию статьи Скотта, опубликованной в «Журнале американской истории», и компьютерную распечатку диссертации Луиса Смита из Университета Южной Каролины. Диссертация была представлена кафедре истории этого университета за восемь месяцев до публикации статьи Скотта и затрагивала близкую тему. Обе работы во многом опирались на одни и те же источники, и сходство между ними было неизбежным.
Но в этом не было ничего страшного. Другое дело, что полдюжины ключевых абзацев в обеих работах повторялись слово в слово. Для наглядности профессор Бэррис выделил эти абзацы желтым цветом.
Как в большой статье из научного журнала, так и в диссертации, напечатанной на ста шестидесяти страницах с двойным пробелом, эти криминальные абзацы составляли лишь небольшую часть текста. Рассуждения и выводы, которые в них содержались, вряд ли были способны совершить переворот в исторической науке. Но Скотт понимал, что все это не имеет значения. Факт оставался фактом: они были идентичны.
Неожиданно ему вспомнилась Красная Королева из «Алисы в Стране чудес»: «Сначала казнь, потом приговор».
У Скотта не было никаких сомнений, что текст этих абзацев написан им самим. Сначала он подумал, что, возможно, помогавшие ему с цитатами студенты каким-то образом случайно вставили куски диссертации Смита в его статью, а он не проверил этого, но теперь он убедился, что это не так. К их работе нельзя было придраться в отличие от его собственной. Он в смятении ерзал в своем кресле.
Бэррис не сказал, от кого поступила жалоба. Скотт полагал, что, скорее всего, от какого-нибудь аспиранта или сотрудника исторического факультета Университета Южной Каролины. Это мог быть и один из сотен тысяч американских историков-любителей, но Скотт сомневался, что у них есть возможность связаться со столь выдающейся фигурой, как Бэррис.
Уже около полудня, небритый, чувствуя легкое головокружение, Скотт выпил четвертую чашку кофе и дозвонился до заведующего кафедрой истории Университета Южной Каролины. Против ожиданий, профессор был настроен доброжелательно и готов помочь. Он ничего не слышал о каких-либо подозрениях в отношении статьи Скотта и сразу предположил, что винить надо их аспиранта.
— Я хорошо помню эту диссертацию, — сказал он. — Она была высоко оценена всеми членами ученого совета. Это серьезная работа, хорошо написанная, и, если мне не изменяет память, она готовится где-то к публикации. Я полагаю, что молодого человека — прекрасного студента и талантливого исследователя ждет большое будущее. Но вы говорите, что относительно диссертации возникли какие-то сомнения? Мне трудно представить…
— Я просто хотел бы сравнить некоторые параллельные места. Мы с ним ведь рассматриваем фактически одни и те же вопросы.
— Конечно, конечно… — согласился профессор. — Хотя было бы прискорбно, если бы оказалось, что наш аспирант совершил нечто неблаговидное…
Скотт испугался, что у коллеги может сложиться ложное впечатление, будто их бывший студент виновен в каком-то серьезном проступке.
— Вы знаете, — сказал он, — если бы я мог поговорить с молодым человеком, проблема, возможно, разрешилась бы сама собой.
— Ну разумеется, — отозвался профессор. — Подождите минутку, я разыщу его координаты…
Скотт просидел неподвижно несколько минут, нервничая в ожидании разговора, который мог разрушить все созданное им за долгие годы.