Фатальная ошибка

 Комната ярко освещалась лампами под потолком, в одной из стен было окно, за которым блестела острая, как бритва, колючая проволока на фоне чистого голубого неба. Кроме крепкого металлического стола и дешевых складных стульев, мебели в комнате не было. Сопровождающий знаком велел мне сесть и сказал, указывая на боковую дверь: 
 — Сейчас его приведут. Не забывайте, вы можете дать ему пачку сигарет, если вы принесли их, но больше ничего. Ясно? Вы можете пожать ему руку, но этим все дозволенные физические контакты с заключенным ограничиваются. Согласно постановлению Верховного суда штата, мы не имеем права подслушивать ваш разговор, но камера, спрятанная вон там, — он указал на дальний угол, — регистрирует все, что делается в помещении, в том числе и в данную минуту. Это понятно? 
 — Естественно, — ответил я. 
 — Все могло бы быть хуже. У нас тут порядки намного мягче, чем в некоторых других штатах. Не хотел бы оказаться за решеткой, скажем, в Джорджии, Техасе или Алабаме. 
 Я кивнул, а охранник добавил: 
 — Камера нужна и для вашей защиты тоже. Некоторые здешние парни могут перерезать вам горло, если вы скажете что-нибудь не то, так что мы внимательно следим за всем, что тут происходит. 
 — Спасибо, я учту это. 
 — Но вы можете не беспокоиться. О’Коннел у нас джентльмен. Он только рассказывает всем, как он невинно пострадал. 
 — Неужели? 
 Охранник улыбнулся. 
 В это время открылась боковая дверь и ввели Майкла О’Коннела в рабочей рубашке из синей хлопчатобумажной ткани, темных джинсах и наручниках. 
 — Они все так говорят, — сказал охранник, снимая с О’Коннела наручники. 
 Мы обменялись рукопожатием и сели друг против друга за стол. Он отрастил жидкую бородку, волосы были подстрижены «ежиком». Вокруг глаз наметились морщинки, которых несколько лет назад, наверное, не было. Я положил перед собой блокнот и вертел в пальцах карандаш, пока он раскуривал сигарету. 
 — Дурная привычка, — сказал он. — Здесь приобрел. 
 — Курение убивает, — отозвался я. 
 О’Коннел пожал плечами: 
 — В этом месте все остальное убивает гораздо эффективнее. Посмотришь на какого-нибудь типа искоса, и он запросто прикончит тебя. А вы зачем сюда пришли? 
 — Я изучаю преступление, из-за которого вы сюда попали. 
 Он приподнял брови: 
 — Вот как? И кто же послал вас? 
 — Никто. Просто оно меня заинтересовало. 
 — С какой точки зрения? 
 Я не знал, как лучше ответить на этот вопрос. Не то чтобы я не ожидал его, но не стал придумывать ответ заранее. 
 — Я случайно услышал кое-что об этом деле, — сказал я, — как ни странно, на вечеринке с коктейлями. И мне стало любопытно. Так что я решил прийти сюда и поговорить с вами. 
 — Я не совершал этого преступления, я невиновен. 
 Я лишь кивнул, надеясь, что он сам продолжит. О’Коннел, наблюдая за моей реакцией, глубоко затянулся и выпустил дым в мою сторону. 
 — Это они послали вас? 
 — Они — это кто? 
 — Скотт, Салли и в первую очередь Эшли. Они послали вас для того, чтобы убедиться, что я тут надежно заперт? 
 — Нет, никто не посылал меня. Я сам пришел. Я никогда не встречался с ними. 
 — Ну как же, как же! — презрительно фыркнул он. — Разумеется, не встречались. И сколько они вам заплатили? 
 — Никто мне ничего не платил. 
 — Ну да, вы делаете это бесплатно. Вот паршивые ублюдки! Уж здесь-то, кажется, можно было бы оставить меня в покое. 
 — Верить мне или не верить — ваше право. 
 О’Коннел на миг задумался, затем подался вперед: 
 — Скажите мне, что говорила Эшли, когда вы с ней виделись? 
 — Я ни с кем из них не виделся. 
 Это было уже неправдой, и он знал это. 
 — Расскажите, как она выглядит? — Он опять подался вперед, словно сам вопрос толкал его; в каждом его слове было напряжение, глубокая заинтересованность. — Что на ней было надето? Она не постриглась? А руки? У нее такие длинные изящные пальцы. И длинные сексапильные ноги. Но больше всего меня интересуют ее волосы. Надеюсь, она не постригла их и не покрасила? 
 
 Дыхание его участилось, и я подумал, не слишком ли он взбудоражен. 
 — Не могу ничего сказать, — ответил я. — Я ни разу ее не видел. 
 О’Коннел выдохнул воздух — медленно и протяжно. 
 — Ну что вы пришли сюда и все врете? — спросил он и тут же, перебивая сам себя, сказал: — Когда вы увидите ее, то поймете, о чем я говорю. 
 — Что пойму? 
 — Почему я не могу забыть ее. 
 — Даже здесь? После стольких лет? 
 — Даже здесь, после стольких лет, — улыбнулся он. — Я вижу ее как живую — такой, какой она была тогда со мной. Как будто она со мной и осталась. Я даже чувствую ее прикосновение. 
 — А что насчет тех, других? 
 Он опять улыбнулся, но теперь это была ухмылка охотника. 
 — Их я тоже не забуду. — Уголок его рта неожиданно приподнялся, обнажив зубы в оскале. — Это они все подстроили. Не знаю как, но знаю, что они. Они засадили меня сюда. Никакого сомнения. Я думаю о них каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я никогда не прощу им этого. 
 — Но вы же признали себя виновным. В суде вы встали, поклялись говорить правду и сказали, что совершили это преступление. 
 — Простой расчет. Мне ничего другого не оставалось. Если бы я не признался и меня осудили бы, доказав мою вину, я получил бы от двадцати пяти лет до пожизненного. А признав вину, я скостил лет семь, если не больше, и получил право на досрочно-условное освобождение. Я отсижу свой срок. А потом выйду и сделаю все по справедливости. — О’Коннел улыбнулся. — Не совсем то, что вы ожидали услышать? 
 — Я ничего конкретно не ожидал. 
 — Мы предназначены друг для друга, Эшли и я. Ничто не изменилось. То, что я проведу здесь все эти годы, ничего не меняет. Время пройдет, и неизбежное случится. Это неизбежность, судьба — называйте, как хотите, но это будет. Терпения мне хватит. Я выйду отсюда и найду ее. 
 Я кивнул. Этому я верил. Он откинулся на стуле, посмотрел в сторону камеры наблюдения, загасил окурок и, вытащив из кармана рубашки мятую пачку, раскурил еще одну сигарету. 
 — Неистребимая привычка, — сказал он, выпустив дым изо рта. — Говорят, от нее труднее отделаться, чем от пристрастия к героину или крэку. — Он рассмеялся. — Тут прямо наркоманом станешь. — О’Коннел уставился через стол на меня. — А вы когда-нибудь испытывали непреодолимую тягу к чему-нибудь или кому-нибудь? 
 Я ничего не ответил, предоставив ему истолковывать мое молчание по его разумению. 
 — Так знайте, я не убивал своего отца, нет, — произнес он сухо с самодовольной ухмылкой. — Они осудили не того человека. 
 Я должен был передать информацию. 
 Она, несомненно, хотела этого, и мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что она имела в виду. 
 Я подъехал к дому и вылез из машины. Зной к середине дня усилился. В такую жару крутить колеса инвалидного кресла, должно быть, особенно тяжело. 
 Я постучал в дверь и, на шаг отступив, стал ждать. Яркие цветы выстроились в саду правильными рядами, как воины на параде. Послышался скрип колес на деревянном полу, и дверь распахнулась. 
 — Мистер Гудвин? Не знаю, помните ли вы меня. Я приходил к вам несколько недель назад. 
 — Конечно помню, — улыбнулся он. — Вы писатель. Не думал, что увижу вас еще раз. Что, появились еще какие-нибудь вопросы? 
 Молодой человек улыбался. Я обратил внимание на некоторые изменения, происшедшие со времени моего прошлого визита. Прическа была еще более пышной и косматой, выемка на лбу, куда пришелся удар металлической трубой, казалась менее глубокой и была лучше скрыта свисающей челкой. Кроме того, он начал отращивать бороду, что придавало ему решительный вид.