Фатальная ошибка

 «Нет, в это я не верю. Слишком много следов. Это большой риск. Я должна это сделать. Иначе я не могу быть уверена, что все будет хорошо». 
Хоуп написала первую фразу:
 
«Жизнь стала для меня невыносима».
 
Она недовольно покачала головой. Первая ложь из множества других. Но она продолжала писать:
 
«Меня оклеветали в школе, которую я люблю и которой отдаю все силы».
 
— Хоуп, пожалуйста, скажи мне, что не так, что я должна сделать. Умоляю тебя! — прошептала Салли.
 
«Женщина, которую я люблю, больше не любит меня».
 
Это была еще большая ложь, и надо было добавить что-то, чтобы Салли поняла это, а смотритель, который найдет записку, и следователь, который будет ее изучать, не поняли.
 
«И поэтому я приехала в то место, которое мы любили, чтобы вспомнить, как нам было хорошо. Я знаю, что и в будущем было бы так же хорошо, если бы у меня хватило сил справиться с собой».
 
Салли, в слезах, чувствовала уже не ужас перед тем, что должно произойти, а неизбежность этого. Она понимала, что Хоуп хочет гарантировать безопасность для них всех.
— Хоуп, любимая, ну пожалуйста! — выдавливала она из себя слова, борясь с отчаянием. — Позволь мне приехать и быть с тобой. Мы всегда, с самого начала, придавали сил друг другу. Дай мне сделать то же самое и на этот раз.
 «Но, Салли, ты и так это делаешь». 
 
«Я пыталась заколоть себя ножом, но у меня ничего не получилось, я только перепачкала все кровью. Я хотела попасть в сердце, но промахнулась. И потому я выбрала другой способ».
 
 «Итак, выбрала». 
 
«Это единственное, что мне осталось. Я люблю вас всех и верю, что вы будете поминать меня добром».
 
У нее почти не было сил.
А у Салли хватало сил только на то, чтобы говорить шепотом:
— Хоуп, послушай, Скотт сказал, что ты ранена. Но не имеет значения, насколько серьезна рана. Мы скажем полицейским, что это я ранила тебя. Они поверят, я знаю. Не покидай меня, это напрасная жертва. Мы вместе выпутаемся.
Хоуп улыбнулась. Это было очень соблазнительное предложение. Лгать, лгать и лгать, и, может быть, это действительно сработает и все будет хорошо. Но может быть, и нет. Надо действовать наверняка.
Ей очень хотелось попрощаться, произнести слова, которые любовники шепчут друг другу в темноте, поговорить о Кэтрин, об Эшли и обо всем, что случилось этой ночью, но она не стала ничего говорить. Она нажала кнопку и прервала связь.
Сидя в автомобиле, все еще припаркованном напротив дома О’Коннела, Салли выпустила на волю бушевавшие в ней чувства и разрыдалась. Ей казалось, что она уменьшается в размерах, стала совсем маленькой и слабой, лишь тенью той Салли, какой была утром. Она считала, что достигнутый ими успех не оправдывал той цены, которую им пришлось заплатить. Она топала ногами, колотила по рулю, а затем со стоном повалилась на сиденье, словно ее ударили в живот. Катаясь по нему с закрытыми глазами, она не подозревала, что в этот самый момент всего в нескольких футах от нее прошагал к своему подъезду, ругаясь на чем свет стоит, Майкл О’Коннел, охваченный слепой яростью и черной злобой и также не замечавший ничего вокруг.
  
Эпилог
 
«Так вы хотите выслушать историю?»
 
 — Я вижу, — проговорила она с некоторой осторожностью, — что вам удалось встретиться со следователем, который вел это дело? 
 — Да, — ответил я. — И разговор был очень познавательный. 
 — Но вы вернулись, потому что у вас остались вопросы, так? 
 — Да. Я все-таки считаю, что мне надо поговорить еще с кем-нибудь из участников событий. 
 Она кивнула и помолчала. По-видимому, вспоминала все детали этой истории и оценивала их значимость. 
 — И вы по-прежнему хотите поговорить со Скоттом или Салли? 
 — Да. 
 Она покачала головой: 
 
 — Не думаю, что они согласятся. Но, независимо от этого, что вы рассчитываете узнать у них? 
 — Я хочу знать, как они провернули это дело. 
 На этот раз она рассмеялась, но безрадостно: 
 — «Провернули»? Вот уж самое неподходящее слово, чтобы описать, через что они прошли и как это повлияло на их дальнейшую жизнь. 
 — Ну, вы же понимаете, что я имею в виду. Как они оценивают все произошедшее. 
 — И вы полагаете, что они скажут вам правду? Представьте себе, что вы стучитесь к ним в дверь и говорите: «Мне надо задать вам несколько вопросов о человеке, которого вы убили». Они же посмотрят на вас как на сумасшедшего и захлопнут дверь у вас перед носом. И даже если они пригласят вас в дом и вы спросите: «И как же вам живется с тех пор, как вам удалось избежать наказания за убийство?» — что, по-вашему, может побудить их выложить вам всю правду как на духу? Это было бы смешно, вы же понимаете. 
 — Но вы-то знаете ответы на все эти вопросы? 
 — Конечно, — ответила она. 
 Дело происходило ранним летним вечером, в тот переходный час от дня к сумеркам, когда мир кажется увядающим. Она открыла окна, впустив в дом нестройные звуки, к которым я уже привык во время предыдущих визитов: детские голоса, шум проезжающих время от времени автомобилей. Заключительные аккорды еще одного благополучного дня в пригороде. Я подошел к окну и вдохнул свежий воздух: 
 — Вы, наверное, не чувствуете здесь себя как дома? 
 — Конечно нет. Это печальное, неживое место, слишком нормальная атмосфера. 
 — Вы переехали сюда сразу после всех этих событий? 
 — Да, — кивнула она. — Вы угадали. 
 — А почему? 
 — Мне стало неуютно в одиночестве, в котором я прожила столько лет. Слишком много призраков, слишком много воспоминаний. Я боялась, что свихнусь. — Она улыбнулась. — А что сказал вам полицейский? 
 — Он подтвердил то, на что рассчитывала Салли. Точнее, он не сказал об этом так прямо, но это следовало из его слов. Когда полиция нагрянула к Майклу О’Коннелу домой, она нашла орудие убийства; тест на ДНК, проведенный с материалом, оставшимся под ногтями у отца, тоже указывал на него. Сначала он признал, что был у отца в доме и дрался с ним, но убийство отрицал. Но человек, который давит ногами лекарства, необходимые старику с больным сердцем, не вызывает доверия, и они не поверили ни одному его слову. Они арестовали его даже без полного признания, а уж когда они обнаружили отданный им в починку компьютер с угрожающим письмом отцу, у них на руках были и мотив, и средства, и возможность. Святая троица следственной работы. Так, кажется, выразилась Салли, составляя план операции? 
 — Да, именно так. Я так и думала, что он сообщит вам все это. А больше он ничего не рассказал? 
 — О’Коннел говорил, что виновники — Эшли, Скотт, Салли и Хоуп, однако… 
 — Однако подобный заговор был слишком неправдоподобен, не так ли? Выкрасть пистолет, передать его другому, потом третьему, потом вернуть на прежнее место, устроить пожар… Все это выглядело совершенно бессмысленно, правда? 
 — Да. И особенно участие Хоуп. Как сказал следователь, по версии О’Коннела выходило, что женщина, собравшаяся покончить с собой, по дороге заехала в городишко, где никогда не бывала, убила там человека, которого никогда не видела, вернулась в Бостон, чтобы положить пистолет на место, снова отправилась в Мэн и утопилась, оставив записку, но ни словом не обмолвившись в ней обо всех этих происшествиях. Салли во время убийства покупала дамское белье в Бостоне, Скотт тоже никак не мог успеть после убийства заехать в Бостон, чтобы вернуть пистолет, и оказаться в Западном Массачусетсе в то время, когда он закусывал там пиццей. Все это было просто невозможно.