Ворон и медведь (СИ)

-Младенец, конечно, лучше всего будет, — задумчиво сказала моховая старуха, — косточки мягкие, мясцо нежное. Но сойдет и кто другой, даже взрослый — лишь бы кровь в нем королевская текла. Но только парень — девки мне ни к чему. А что, уже надумала что?
-Надумала, — Ярослава выдавила из себя улыбку, — уговор есть уговор. Будет тебе и обещанная плата.
- Ну и славно, — старуха осклабилась, — значит, жду с подарком. Только сильно с ним не затягивай — а то я и сама могу прийти.
Она сыто рыгнула, потом засунула длинный кривой ноготь в рот, что-то выковыривая из гнилых зубов. Мох под ней вдруг расступился и древняя нечисть сгинула в болоте. Ярослава, дрожащими руками упрятав в сумку гребень, поспешила вернуться к ущелью по своим же следам, что еще виднелись во мху.
Возвращаясь к своим воинам, королева, уже полностью совладав с собой, довольно улыбалась: ее изощренный ум уже подсказывал славянской княжне как не только расплатиться с моховой бабкой, но и расчистить своему сыну путь к трону.
  
Распри наследников
 
— Все-таки он похож на меня, — улыбнувшись, король Атаульф с гордостью взъерошил волосы светловолосому мальчугану, не больше двух лет от роду. Он все еще цеплялся за юбку матери — высокой молодой женщины в красном платье отороченным по краям золотым орнаментом. Стройную шею украшало ожерелье из балтийского янтаря, среди которого неприметно затесался золотой крест с несколькими алыми камушками. Сам же молодой правитель Тюрингии носил алый плащ, отороченный мехом горностая, и золотую гривну на шее.
— Жалко отпускать его, — сказал Атаульф, переводя взгляд с ребенка на женщину, — наследник должен быть рядом с королем. Если бы герцог не настаивал на его отправке в Алеманию.
— Отец ведь уже объяснил, — терпеливо объяснила женщина, — в Турикуме Бадерих будет в большей безопасности, чем в Скитинге.
— Герцог Гибульд, похоже, ни во что меня не ставит, — с горечью сказал Атаульф, — если думает, что я не способен защитить сына в своем доме. И что за срочность такая с этим крещением — почему оно не может подождать?
— Потому что нас торопит король Нейстрии Хлодомир, — напомнил вошедший в королевский покой Гибульд, — он считает, что только крещение твоего сына станет залогом успешности нашего с ним союза. Стоит ли напоминать, что только в союзе с франками ты можешь объединить всю Тюрингию.
— Я это прекрасно помню, — сказал Атаульф, раздраженно глянув на тестя, — хотя мне и невыносима мысль, что мой сын примет Христа не от чистого сердца, а лишь ради удачного союза. Как будто наш бог — это товар на рынке, а не Истина и Свет.
— Когда Бадерих подрастет, он, конечно же, всем сердцем обратится к Христу, — примирительно сказала королева.
— И будет таиться от всех, скрывая свою веру? — бросил Атаульф, — как я? Мне и по сей день приходится участвовать в богомерзких обрядах перед кровавым идолом — как же, ведь я король, потомок Тюра. Лишь бы язычники, которыми я правлю, не растерзали меня за то, что я обратился к Истинному Богу! А мой сын принимает святое крещение не открыто, в отчине моего рода — тайком от всех, на чужой земле, вдали от отца!
Говоря это, он невольно повысил голос и Бадерих расплакался, испуганно смотря на отца. Герцог Гибульд повернулся к королеве.
— Брунгильда, дочь моя, — негромко сказал он, — тебе не пора собираться в дорогу? Оставь нас, ненадолго, с королем наедине.
— Как скажешь, отец, — Брунгильда улыбнулась пухлыми алыми губами, — если муж мой, король, позволит?
Атаульф досадливо кивнул и королева, ухватив за руку еще плачущего сына поспешно вывела его из королевских покоев.
 
— Все это временно, ты же понимаешь, — герцог повернулся к Атаульфу, — если франки помогут, тебе больше не придется считаться с мнением язычников и чтить идолов. А со временем, если будет на то воля божья — и вся Тюрингия обратится к Христу.
— Как-то плохо верится, — мрачно произнес Атаульф, — они все довольны своими богами. Что говорить о тюрингах и славянах — даже в вашей Алемании немало язычников среди знатных, о простолюдинах я и не говорю.
— Именно поэтому отъезд Брунгильды и Бадериха должен оставаться в тайне, — кивнул Гибульд, — ты прав, говоря, что и в Алемании, у твоего брата есть сторонники. Но все же у нас они слабее чем где-либо в Тюрингии, а значит, вашей семье там безопаснее всего. А когда придут франки — малыш будет под надежной защитой.
— Ага, в заложниках у Хлодомира — сказал Атаульф, отхлебнув вина из стоявшего на столе кувшина, — ладно, если по-другому нельзя — пусть будет так. Мне и самому станет спокойнее, если их не будет в Скитинге, когда сюда явится мой проклятый братец.
— Я не сомневался, что ты все поймешь, — герцог перехватил кувшин и сам сделал большой глоток, — а о себе не беспокойся: хотя я и отбуду вместе с дочерью и внуком, но здесь останутся алеманы, под командованием моего сына Родериха. А я постараюсь вернуться как можно скорее — уже с войском франков.
— Поскорее бы, — сказал Атаульф, — с этим двоевластием давно пора кончать.
— Так и будет! — Гибульд хлопнул зятя по плечу и вышел из покоев. В тот же миг раздался рык рогов — и, выглянув в окно, Атаульф увидел, как во двор въезжает с пару десятков всадников. Диковатые одежды из звериных шкур почти не скрывали доспехов, с пояса каждого воина свисал меч или боевой топор. Впереди, на свирепом черном коне, ехал молодой человек в синем плаще, с вышитым на нем серебряным валькнутом. С широкого пояса из черной чешуйчатой кожи, свисал длинный меч, где на богато украшенных ножнах вытесненный золотом медведь терзал серебряного волка. Глаза короля встретились с глазами его единокровного брата и Крут, в небрежном поклоне, наклонил железный шлем, увенчанный фигуркой ворона.
У входа в пиршественный зал Атаульфа встретил Родерих. Внешне он мало напоминал отца — красивый молодой человек с карими глазами. О родстве с герцогом алеманнов говорили лишь огненно-рыжие волосы, стянутые в узел над ухом. Отороченный золотом красный плащ был наполовину расстегнут, открывая франкскую кольчугу и длинный меч на поясе. Рядом с Родерихом стояло с десяток воинов: не только алеманнов, но и бавар — последние, хоть и оставались, в основном, язычниками, обычно держали сторону западных соседей. Да и сам Родерих женился на старшей дочери герцога Тассилона, уже подарившей ему двух сыновей.
— Он уже там? — спросил Атаульф, небрежно кивнув в ответ на почтительный поклон Родериха.
— Уже, — алеманн поморщился, — что-то празднует.
Раздавшиеся из-за дверей нестройные крики и грубый хохот, подтвердили слова Родериха.
— Что же мы найдем, чем его встретить, — сказал Атаульф, — пусть твои люди тоже войдут в зал. А ты — сядешь за стол рядом со мной. И отправь кого-нибудь за моей личной охраной.
— Как скажешь, — Родерих вновь поклонился, но Атаульф, уже не глядя на него, толкнул массивные двери из мореного дуба, входя в пиршественный зал. Большую его часть занимал длинный стол, почти сплошь заставленный бронзовыми блюдами с жареным мясом, копченой рыбой и ломтями желтого сыра. Рабы, пыхтя от натуги, метали на стол все новые и новые блюда, а также кувшины с пивом, медовухой и южными винами, что с необыкновенной быстротой исчезали в глотках пирующих. За столом сидели лучшие воины Крута — не только тюринги и славяне, но и саксы, авары, даны, даже варвары далеких восточных лесов, в плащах из волчьих шкур увешанных жутковатыми украшениями — выломанными человеческими челюстями. Одновременно телохранители и ударный отряд, эти головорезы неизменно сопутствовали сыну Ярославы во всех его сражениях и грабительских набегах.