Ворон и медведь (СИ)
Клокоча от непрерывно бурливших в нем ярости, ненависти и жгучего стыда, Вадомар прервался на полуслове и кинулся вперед, громко сзывая своих воинов. Спустя миг — и они ворвались в толпу, сходу включившись в жестокую битву. Несмотря на то, что Вадомар призывал убивать всех, сам он кипел желанием поквитаться именно с сарацинами за их вероломство — и очень скоро франки и алеманы объединились против общего врага. Мусульмане же, узнав о гибели своего полководца и обескураженные ударом в спину, смешали свои порядки и вскоре битва, что казалось уже близившейся к концу, закипела с новой силой. Реки крови текли по улицам города и в них отражалось зарево пожарищ, объявшее дома и церкви Женевы.
И все же арабов было намного больше — опомнившись от потрясения от гибели ибн-Хасана, они с новой силой принялись теснить противника. Казалось, что победа сарацин уже неизбежна, когда в битву вдруг вмешалась новая, еще более страшная сила.
— Крут-Крут-Крут! Слава Одину! Слава Чернобогу!
Воинственные крики неслись со стороны озера и из ночного мрака одна за другим выныривали лодки и плоты, под стягами с черным медведем. Впереди, на самой большой из лодок, стоял молодой король Тюрингии, с мечом Чернобога на поясе и злобной улыбкой на устах. Рядом же с ним, в полном воинском облачении, крутил секирой король франков Хлодомир, жаждущий поквитаться с вероломным братом.
Крут не медлил с походом на запад — и Хлодомир, в котором ненависть к Сигизмунду и надежда вернуть престол, все же пересилила неприязнь к язычникам, скрепя сердце, присоединился к нему. Именно плененный король франков, подсказал Круту эту идею — ударить по столице Бургундии, нанеся тем самым жесточайший удар по честолюбию брата. Пробравшись тайными перевалами, войско Крута вышло на северо-восточный берег Женевского озера. Забрав в окрестных деревнях все лодки, какие только там нашлись, срубив в лесах грубые, но крепкие плоты, король Тюрингии решился атаковать город с озера.
Рискованный план оправдался, когда вышедшее к Женеве войско застигло город, объятый жесточайшей резней. Крут, не долго думая над тем, кто и с кем там сражался, отдал обычный для него приказ.
— Убивайте всех — Один в Вальхалле примет своих!
Войско Крута, — тюринги, алеманы, бавары, славяне, — ворвалось в схватку, словно волчья стая в драку двух собачьих свор. Одним ударом они рассекли сражающихся, опрокинув и сомкнув их ряды, погнав вглубь города. В первых рядах сражался молодой король, окруженный отборными головорезами из своей дружины. Каждый взмах меча, закаленного в медвежьей крови, сносил чью-то голову, рассекал чью-то грудь, перерубал руку, заносившую клинок над головой Крута. Стальной клин тюрингского войска пробивался все глубже в город, сметая наспех возведенные баррикады из обломков зданий и окровавленных тел.
На одной из таких баррикад Крут и столкнулся с Вадомаром. Тот, завидев реющее над вражеской армией знамя с черным медведем, положил всех своих людей, чтобы прорваться, наконец, к королю Тюрингии. С диким криком, от которого отшатнулись даже самые ожесточившиеся рубаки, он кинулся на ненавистного врага.
— За моего отца! За Алеманию! Умри, проклятый братоубийца!!!
Крут не узнал странного юнца в сарацинских доспехах, что визжа и сыпля оскорблениями, накинулся на него. Вадомар же, при виде человека, что лишил его всего, — дома, семьи, чести, отчизны, — словно обрел новые силы, которые он и выплеснул в одной отчаянной атаке. Первый удар чуть было не достиг цели — Крут в последний момент отшатнулся и клинок, чуть не снесший ему пол-головы, оставил лишь глубокий порез на щеке. Однако и Крут не медлил с ответом — сталь со звоном ударила о сталь и дамасский клинок разлетелся на куски. В следующий миг меч Чернобога разрубил Водомара от плеча до поясницы. Крут, упершись ногой в изуродованное тело, с трудом выдернул завязший в костях клинок и две половины, брызжущие кровью и внутренностями, покатились вниз по баррикаде, под ноги наступающих тюрингов.
— Слава Одину!!! — вскричал Крут, — убивайте их всех!!!
Где-то неподалеку, рыча, словно рассерженный медведь, рубился и Хлодомир, орудуя огромным боевым топором. С одинаковой яростью он обрушивался и на сарацинов и на франков, приспешников Сигизмунда.
— Вы все лживые изменники!!! — орал он, — ублюдки, содомиты, шлюхи Сатаны!!! Тот из вас кто поднимет меч на своего короля, да будет проклят перед лицом Господа!!!
Иные из франков, признав Хлодомира, бросали оружие, моля короля о пощаде и тот, поначалу зарубив нескольких таких, в конце концов, сменил гнев на милость. В одной из кратковременных передышек, ему все же удалось перекинуться парой слов с Крутом. Тот зло зыркнул на франка, но спорить не стал — кровавая пелена начала спадать с его глаз и король Тюрингии уже сам видел, что и его войско, в своем первом сокрушительном натиске на врагов, понесло немалые потери на улицах Женевы.
— Хорошо, — неохотно сказал он, — тех франков, кто бросит оружие или перейдет на нашу сторону — пощадим. Но я обещал богам обильные жертвы — и всех сарацин, что попадут нам в руки, ждет лишь смерть.
С этим Хлодомир, ненавидевший сарацин еще больше чем язычников, не стал спорить — и кровавая бойня продолжилась. К утру из двадцатитысячного арабского войска в живых осталось лишь шестьсот человек — и всех их Крут обрек в жертву Чернобогу. Весь остаток ночи на берегу озера слышались заунывные обращения к жестоким богам — и потоками лилась кровь, окрашивая алым темные воды. Веками потом среди окрестных крестьян ходили легенды о том, сколь крупными и жирными стали рыбы и раки, откормившись на сарацинских трупах.
А ранним утром, когда жестокий обряд, наконец, закончился к королю Круту прискакал измученный гонец на взмыленной лошади.
— Беда, мой король, — выдавил он, — случилось страшное!
Забрать свое
— Я больше не могуууу!!!
Громкий стон, похожий на вой раненной волчицы, огласил большой шатер, где на ложе из звериных шкур металась Ярослава. На лбу королевы выступила испарина, глаза лихорадочно блестели, с губ срывались страшные ругательства. Меж широко раздвинутых ног копошились две повитухи — чернокосая полная аварка и молоденькая славянка, — безуспешно пытающиеся помочь королеве, разродиться новым отпрыском. Изношенное предыдущими родами, уже немолодое тело, не справлялось с новыми испытаниями и Ярослава, раздираемая мучительной болью в разбухшем чреве, сейчас думала не о наследнике — только о том, чтобы хоть как-то исторгнуть убивающий ее плод. Прокушенными до крови губами она выкрикивала проклятия тем жутким силам, с которыми она связалась, и которые теперь расчетливо жестоко убивали ее вместе с не рождённым отпрыском. Сквозь кровавые круги, плававшие перед ее глазами, она видела ухмыляющуюся харю моховой бабки — расплывчатую, колеблющуюся, постоянно меняющую обличья, — но при этом неизменно сохраняющую злорадный оскал.
«Я больше не буду ждать. Я возьму свое»
Позади повитух полыхал огонь в очаге, где горели, испуская едкий дым, разные травы, чей запах, как считалось, отпугивает злых духов. И у Ярославы уже не осталось сил удивляться, когда из этого дыма вдруг выступила сестра кагана. Она шагнула к повитухам, возложив руки им на затылки и женщины, одновременно всхлипнув, без чувств повалились на пол. Перешагнув через них, Оуюн уселась перед снохой. В желтых волчьих глазах светилась странная смесь презрения и сочувствия.