Долгая дорога к дому (СИ)

  
9.
 
Я просто вспомнил это — без страха, без удивления. А кстати, кто я? Айскин Элари. Раньше меня звали по-другому, но вот как? Я не мог вспомнить. Как я сюда попал? Я впомнил, но что было ДО больницы?
Я вспомнил на удивление красивый город-сад, сплошное море огромных деревьев, и в нём — ещё более огромные белоснежные здания-острова, окрашенные багрянцем заката — этажей по двадцать или по тридцать, они, как утесы, высились над зеленью и над водой каналов. Я никогда не видел Тар-Ратты, но я её помнил!
От бешеного вихря двойных воспоминаний у меня закружилась голова и я сел на пол, пытаясь собраться с мыслями. Это было… часть моей памяти заменили разрозненные воспоминания совершенно другого человека (юноши, чье тело — я это чувствовал — я занял). Я не сошел с ума лишь потому, что мое сознание осталось прежним и я мог четко отделить свои воспоминания от чужих — я помнил, какие переживал, а какие — нет. Но всё же, я изменился — прежде всего, я стал старше (лет на десять) и…
Я сжал голову руками. Мне не хотелось думать, вспоминать эту чужую жизнь, хотелось только одного — добраться до постели и спать, спать, спать… Так я и поступил.
  
10.
 
Скорей всего, я просто задремал — меня разбудил лязг открытой двери. В проеме стоял смуглый юноша в тунике похожего покроя, но белой, с золотой отделкой, как и я, босой. Он тоже был мне наполовину знаком — рослый, сильный, с крепкими руками и сумрачным лицом, твердым и правильным — красивым и грозным лицом воина.
— Кто ты? — спросил юноша — и, к своему удивлению, я его понял.
  
11.
 
Я лишь сейчас осознал, что думаю теперь совсем на другом языке. Слова, построение фраз — всё было другим. Но этому я уже не удивился.
— Элари. Айскин Элари.
— В какой мере? — взгляд юноши потемнел, стал острым. Но у парня было что-то неладное с глазами, что-то такое страшное, что я не сразу решился посмотреть. Наконец, я понял. Зрачки. Они были… овальные — две узких вертикальных щели, какими никогда не бывают человеческие зрачки. Вроде бы ничего страшного в этом не было — но эти глаза с серо-стальной радужкой казались чужими на смуглом человеческом лице. Они тоже были живыми — но иначе и вдруг меня охватил чудовищный ужас — мне показалось, что внутри, под чистой кожей, прячется чудовищная хищная тварь, притворяясь сильным живым юношей — и смотрит, смотрит неотрывно…
Я зажмурился и помотал головой, прогоняя наваждение. Пусть это были глаза скорее кошки, чем человека, они смотрели на меня с дружелюбным любопытством. Этого хватило.
— Я не знаю. Во мне его память… частично.
Юноша опустил взгляд. Я был готов поклясться, что он с трудом сдерживает слезы. Но он быстро справился.
— Так и должно было быть. Он спас твою жизнь ценой своей. Нет, не так. Его жизнь — теперь твоя жизнь. Понимаешь?
— Нет.
— Хорошо. Я расскажу. — В голосе юноши уже не было горечи — только бесконечное терпение. — Садись.
Он прикрыл дверь и сам сел на поручень кресла. Я присел на край стола. Наши глаза встретились.
— Я Атхей Суру, — представился юноша. — Лучший друг Элари… был. А кто ты?
— Элари. Я не помню, как меня звали раньше.
— Пусть так, — Суру опустил взгляд.
— Что с Петром? — спросил я.
— Он мёртв, — сразу поняв, о ком идет речь, ответил Суру. — Ты тоже был мертв… но тебя ещё можно было спасти — хотя бы частично. Твоё тело было безнадежно разрушено… но мозг ещё цел. А у… Пит… Петра — нет.
— Я не понимаю.
— Индивидуальность человека, он сам — это его память. Только память. Пока мозг ещё цел, её можно переписать в другой мозг… ну, не только туда, но у нас не осталось такой технологии. Это как переливание крови — переливание памяти. Но ты не такой, как мы. Хотя мозг, сознание, в общем у всех работают одинаково, сейчас память донора — того, кто предоставил свой мозг — затерлась не совсем. Нам не удалось переписать твою память полностью — что-то пропало, что-то осталось от… прежнего владельца. Но как личность Айскин Элари так же мёртв, как недельный покойник.
 
— Значит, он… отдал мне свою жизнь?
— Да.
— А… а зачем?
Суру поднял голову. Я увидел его печальные глаза.
— Зачем? Откуда я знаю — зачем?
Теперь я понял, что ощущают те, за кого другие отдают свои жизни. Это был жгучий, мучительный стыд.
  
12.
 
Несколько минут мы молчали. Наконец, я сказал:
— Он… Элари был хорошим человеком.
— Очень хорошим. Но не всегда. Может быть, поэтому. А теперь Элари — ты. Хоть на треть, на четверть — мне без разницы. Ты по-прежнему мой друг.
Я не почувствовал радости. Мне вновь стало стыдно… но отказаться от этого я тоже не мог.
— Но всё же, почему вы так поступили?
— А как мы должны были поступить? — удивился Суру (я так и не знал, как его звать — по имени, или по фамилии… если это, конечно, была фамилия. Таких деталей память Элари не сохранила). — Бросить раненого мальчишку умирать в грязи? После того, как его друга убили у нас на глазах? Кем бы мы были, после этого? Впрочем, раны тут ни при чем… Даже если бы тебя не убили, твоё тело через пару дней сгнило бы заживо — вас покусали олки, а у них на зубах трупный яд. Для нас это не очень опасно, но ты ведь не из этого мира, правда? К счастью, мы поняли это достаточно быстро… Будь ты обычным мальчишкой… не буду врать, вряд ли. Всё это делалось ради одного вопроса — откуда ты?
Мне не хотелось прослыть сумасшедшим, но я был в неоплатном долгу перед этими людьми и поэтому рассказал всё.
  
13.
 
Это был длинный рассказ — длинный, несмотря на то, что я многого не мог вспомнить. Суру (или Атхей?) слушал меня молча, подперев подбородок кулаками. Его смуглое лицо не отражало никаких эмоций.
— Где я? — спросил я, рассказав всё, что мог. — И что это за место? Как называется ваш мир?
— Ленгурья.
— Это…
— Планета. Здесь две планеты-близнеца, Ленгурья и Ирулана. Они обращаются вокруг общего центра масс, в сотне тысяч миль друг от друга. У каждой — по нескольку мелких спутников, искусственных… но их размер — несколько миль. Планеты вращаются вокруг Звезды Ночи. Больше здесь ничего нет. Мы не знаем, что это, но это — не астрономическая Вселенная.
Я вспомнил темные реки, текущие по небу, и мне вдруг стало очень неуютно.
— Звезда Ночи — это та чёрная штука, похожая на ежа?
— Что такое ёж? А, да. Она похожа на солнце — по размерам, по массе, по орбите, на которой мы вокруг неё движемся. А что это такое… об этом лучше вовсе не думать.
— А почему у вас такое странное солнце?
— Солнце? В этом мире нет солнца, Элари. Я никогда не видел его… никто из нас не видел. Это просто термоядерная лампа на суточной орбите. У Ируланы такая же.
— Это…
— Заповедник. Живой уголок. Называй как хочешь. Мы ничего не знаем о… наших хозяевах, — но это, наверное, к лучшему.
— А как я попал сюда? Вы знаете?
— Иногда один из Древнейших, Наблюдатель, подбирает различных людей… или существ… в других местах и оставляет их здесь… очень редко, но порой так бывает. Каждый раз они весьма… необычны. Вот что, Элари: в… вашем мире скорость света предельная?
— Да. То есть, наши ученые так считают.
Суру (я вдруг определился, как мне его называть — Суру), задумался. Его лицо стало хмурым.
— В чем дело? — тревожно спросил я.
— Похоже, что ты с той стороны.
— С какой?
— У Вселенной есть две стороны, или есть две Вселенных — не важно.
— Светлая и тёмная?
— Нет. Просто две стороны. Звезда Ночи — это ворота между ними.
— Выходит, я оказался в параллельном мире?
Суру вдруг улыбнулся.
— Параллельном? Таких просто нет. Только ребёнок может думать, что внутри пространства может быть другое… что может быть несколько видов пустоты… Нет, всё гораздо проще. У нашей материи другой набор физических свойств и она просто не взаимодействует с материей вашего мира. Кроме гравитации, разумеется.